Книга Синие цветы II: Науэль, страница 52 – Литтмегалина

— Что случилось?

— Ты уехал, и все стало плохо-плохо, совсем невыносимо.

— Я отсутствовал не больше шести часов. Ты мог бы заняться делом, Стефанек. В учебники бы заглянул, что ли.

Стефанек умел рыдать. Его слезы были крупные, как горошины. К тому же он проливал их слишком часто, что раздражало. В то же время… все его чувства были открыты, даже те, которые он хотел бы утаить. Если ему было весело, он не мог не смеяться, а если было грустно, он не мог не плакать. Его кретинская искренность не в первый раз заставила меня смягчиться.

— Зачем ты порвал свои рисунки?

— Они убогие, никчемные. Я смотрю на них и все их ненавижу, – он мог рассуждать в таком духе по полтора часа. Он был абсолютно одержим идеей собственной неполноценности.

Вполуха слушая его нытье, я осматривал комнату. Ни один предмет не остался на своем месте. У Стефанека была привычка хватать и швырять все что под руку попадется, когда распсихуется. Он только при мне перебил тонну посуды. Однажды мне это надоело, и я пообещал ему, что в следующий раз куплю сразу два новых набора тарелок, чтобы один из них разбить о его голову. Не то чтобы посуда была так уж нужна – ели мы все реже, но когда в ней все-таки возникала потребность, я находил одни осколки.

— Они втаптывают мой фильм в дерьмо, и я думаю – а вдруг они правы? Вдруг папочка прав, и я всего лишь ничтожество, возомнившее о себе невесть что?

Мне никого не было жалко, плевал я на всех. Но когда Стефанек выглядел таким зареванным и растерянным, мне становилось не по себе. А потом становилось не по себе уже из-за того, что стало не по себе.

Я тоскливо оглянулся на входную дверь, еще раз подавил импульс сбежать, и сел на пол рядом со Стефанеком.

— Не все плохо, что они ругают, Стеф. Они мудаки. И твой папаша тоже.

— И все же я бездарь. Наверное. Даже думать страшно. Я боюсь этого больше всего.

— Ты талантливый. Твой фильм… он… – у меня язык не поворачивался сказать «хороший». – В нем что-то есть. Мне нравится, как ты пишешь. Ты отлично рисуешь, просто здорово.

Он зажмурился.

— Этого недостаточно.

У меня не было слов, чтобы продолжать убеждать его, потому что в действительности я редко думал на эту тему – есть у него талант или нет, меня это интересовало меньше прогноза погоды. Но почему-то я чувствовал сожаление.

Стефанек поднялся и ушел в ванную. Я проводил его взглядом. Маленький, в дырявом свитере на три размера больше, он выглядел каким-то совсем несуразным. Я успел соскучиться по нему, и от этого мне становилось страшно. В поле зрения попал низенький столик, на нем использованный шприц. В этой квартире жили наркоманы, которые уже перестали стесняться. Я отвернулся и уперся взглядом в рисунок Стефанека, разорванный на восемь частей, разбросанных по полу.

Я опустился коленями на ковер и собрал рисунок. Схематично нарисованный человечек, падающий сквозь темное пушистое пространство. Стефанеку нравилось рисовать таких, он называл их «жвачными человечками». Они были желтыми или розовыми. Иногда Стефанек рисовал целые истории про них, начинающиеся бодро, но завершающиеся неизменно жутко. Я считал жвачных человечков вершиной его художественных навыков, пока однажды Стефанек не нарисовал меня. Портрет был выполнен в поразительно достоверной реалистичной манере, и я смотрел с него таким взглядом, будто хотел воспламенить весь мир.