Книга Синие цветы II: Науэль, страница 51 – Литтмегалина

Я и Стефанек резонировали друг с другом – уникальная черта наших отношений. Чувство, возникшее у одного, в усиленном виде подхватывалось другим. И поодиночке не пай-мальчики, вдвоем мы были не в два, но в десять раз хуже. Мы приобрели дурную славу – и на этот раз фильм был ни при чем.

В первых числах сентября я решил нанести визит Дьобулусу – так сказать, проведать старика. Больше из чувства долга, чем потому, что скучал по нему – Стефанек компенсировал его полностью и сверх.

Дьобулус встретил меня холодно, пытался не обнаруживать свое недовольство, но оно сочилось из каждой его поры. Я спросил его, видел ли он фильм. Он ответил, что пока не нашел на это время. Я довольно-таки грубо осведомился, чем же он был так занят. Мы никогда не обсуждали его деятельность, но я был наслышан. Он сказал:

— Ты колешься. Это глупо.

— Ну что ты, я слишком умен, чтобы быть глупым, – хмыкнул я и показал ему мои чистые вены.

Дьобулус заявил, что ему не обязательно раздевать меня и искать следы уколов на моем теле, для него и так очевидно: я сижу на игле. Затем он спросил, живу ли я с кем-то. Я отмахнулся: с тем – другим, там – здесь. Как обычно. В ответ он заметил, что четыре полных месяца – фантастическое постоянство для меня.

— Я знаю обо всем, что происходит с тобой. Я знаю каждый твой шаг, – добавил он с раздражающим высокомерием.

— Зачем же расспрашивать о том, что тебе известно?

— Чтобы услышать, как ты соврешь мне.

Я впервые ощутил осуждение со стороны Дьобулуса и, разумеется, окрысился. Он для меня – никто, какое право он имеет мне указывать? Стефанек тоже был никем, но он отмалчивался.

— Я лучше пойду, – буркнул я.

Дьобулус пожал плечами.

— Пожалуйста, как тебе угодно.

Но было уже поздно – он показал мне свою уязвимую точку. В тот день я ей не воспользовался, но на будущее запомнил ее местоположение. Я был не тем человеком, который сможет отказаться от возможности нанести удар побольнее, врагу или другу, все равно.

Дьобулус все же задержал меня.

— Ты смог ввязаться, сможешь ли вырваться? Ты дважды поступил безответственно. Двойная подлость – по отношению к себе, по отношению к нему.

Я прикрыл дверь осторожно, как будто мне не хотелось ему врезать. Если за время нашей краткой и неприятной беседы у меня и мелькнула мысль обсудить с Дьобулусом происходящее, она была немедленно отброшена. Я не был готов фонтанировать откровенностью. Даже самому себе я не спешил признаться, что у меня зависимость, у Стефанека зависимость, что наша жизнь искусственна и надуманна, как будто съемки «Заблудившегося» продолжаются, уже без режиссера, и главную роль мы поделили на двоих, двигаясь к полному исчезновению. Мы со Стефанеком определенно не пошли друг другу на пользу. Признание бы логичным образом повлекло за собой необходимость завязать и с первой, и со второй моей зависимостью, а мне не хватало сил, достоинства и ума. Все же слова Дьобулуса засели в моей голове, вонзились в мой мягкий беззащитный мозг, как иглы. Я уходил, унося их в себе.

Вернувшись к Стефанеку, я обнаружил, что в его квартире все вверх дном. Сам Стефанек, обдолбанно-тормознутый, сидел на полу, окруженный обрывками раскрашенной бумаги, и плакал. На секунду я открыл глаза на все это, но увиденное мне так не понравилось, что я снова ослеп. Начинать разговор было тягостно. Я предпочел бы просто слинять и вернуться, когда дела изменятся к лучшему, но уже сомневался, что какие-то улучшения вообще будут. Поэтому обреченно вздохнул и спросил: