Книга Синие цветы I: Анна, страница 148 – Литтмегалина

На минуту выбежав из машины до магазинчика, он успел промокнуть до нитки, зато вернулся звякая коктейльными бутылками. Выпив, мы внезапно повеселели. Мы ржали как бараны. Нас смешило все. Меня уже не беспокоило, сколько таблеток принял Науэль, и что он ведет машину, распивая алкогольные напитки. На этот вечер я убедила себя, что он будет жить вечно. Я бы сама не отказалась от парочки пилюль. Мы изображали зверюшек из различных мультиков, и Науэль гордился тем, как хорошо это у него получается. Мы вспомнили все самые глупые фильмы, какие нам только доводилось смотреть, и обсмеяли музыку, которую слушал Науэль.

— Дело не в том, что эти песни глупые! – перекрикивал магнитолу Науэль. – Просто не все достаточно умны для того, чтобы найти в них смысл.

— Да, вот уж задачка – отыскать смысл там, где его нет в помине. Возьмем любую фразу, хотя бы ту, что повторяется сейчас: «Я горячая, как лед; холодная, как огонь». Что за бессмыслица вообще?

— Фраза становится ясной, если вспомнить физиологию. Чрезмерно высокая или низкая температуры вызывают одинаковое ощущение – боль. То есть, когда ощущения слишком сильные, человек теряет способность распознавать их. Эта песня о том, что ты находишься на пределе и уже не знаешь, что чувствуешь.

— Это как раз то, что со мной происходит, – рассмеялась я. – Я не знаю, что я чувствую, но мне хочется визжать. Только я не уверена, что песня действительно об этом. Теперь я понимаю, почему ты любишь такую музыку. Твои интерпретации гораздо интереснее их убогих текстов.

Науэль потянулся к магнитоле, чтобы поменять кассету (не имею понятия, откуда он взял их; кажется, пара-другая кассет у него всегда были с собой, куда бы он ни направлялся). Плотный, состоящий из ледяных синтетических звуков, вступительный проигрыш привнес прохладу в наше тесное, продымленное моими сигаретами, согретое нашим дыханием пространство. Музыка казалась отчужденной и абстрактной, но зазвучавший затем переливчатый, высокий женский голос источал болезненную эмоциональность, и они смешались, как коктейль, уравняли друг друга. Науэль довольно мурлыкнул.

— Прекрасная песня. Я ощущаю ее запах, цвет, вкус. Под такую и умереть приятно.

Одновременно с его последним словом что-то произошло, я даже не поняла, что именно: сзади стукнуло, звякнуло, затем стекло перед нами треснуло изнутри, покрывшись тонкими, похожими на паутину линиями, расходящимися от отверстия в центре.

— Что… – не успела договорить я, как Науэль с силой надавил мне на голову, пригибая к сиденью.

— Но не прямо же сейчас! – воскликнул он капризным тоном девицы, обнаружившей, что цвет доставленной ей помады не совпадает с оттенком в каталоге.

Я едва разобрала его слова. Вся кровь вдруг прилила к ушам, так что я услышала глухое «пум-пум-пум», а голова стала тяжелой и горячей.

— Науэль, – пискнула я, но ему было не до меня. Он вращал руль так, что машина лишь чудом удерживалась на дорожном полотне, не слетая в канаву вдоль обочины. Снова звон; на меня полетело стекло, волосы взвились в ворвавшемся в салон порыве ветра, и я сползла вниз, с ужасом осознавая, что затылок Науэля отчетливо белеет над сиденьем – беззащитный и заметный.

— Спокойно, – произнес Науэль ровно. – Нам продержаться десять минут, и только.