Книга Синие цветы I: Анна, страница 146 – Литтмегалина

Ближе к вечеру мы перемещаемся к нему домой.

– Как тебе здесь?

– Мило, – отвечаю я и сержусь на себя. Опять это словечко. «Мило» – это никак.

Зоолог готовит ужин, и у него это получается так ловко, что мне наконец удается немного расслабиться. Он расстался со своей девушкой полтора года назад, было время научиться вести хозяйство. Конечно, он иногда скучает по ней, но прошлого не вернуть. Конечно, в их разрыве были виноваты оба, но с тех пор он проанализировал свои ошибки. Конечно, они остались друзьями, ведь он такой славный парень. Вот только я все еще не понимаю, почему мне так сложно поддерживать с ним разговор, тогда как с Науэлем я болтлива, как сорока – вываливаю ему все жалкие новости и все пустые события, накопившиеся за неделю. Какой свитер я купила, какая гадкая у нас управляющая, а вот вчера я пекла черничный пирог, но он получился синим и пресным. Науэль может даже зевнуть, но меня это не смущает и не мешает мне продолжать.

Мы переходим в гостиную, смотрим фильм, сидя на диване. Потом зоолог сдвигает шторы, приглушает свет в комнате и, вернувшись на диван, притягивает меня к себе. Я пытаюсь сосредоточиться на ощущениях, но мешает звук телевизора, на экране которого происходит что-то бессвязное. Зоолог целует меня. Я закрываю глаза и вижу фотографии Науэля, тянущиеся разноцветной конвейерной лентой. Зоолог стаскивает с меня свитер. Мое тело бледное и прохладное и выглядит так, будто возбуждение не загоралось в нем не только сегодня, но вообще никогда в жизни.

На самом деле я думаю о Науэле. Увижу ли я его на следующей неделе? Останутся ли наши отношения прежними? Почему меня так волнует, что подумал Науэль о зоологе, если совершенно не волнует, что подумал бы зоолог о Науэле?

Тем временем зоолог, успевший уложить меня на спину, протискивает ладони мне под лопатки, пытаясь расстегнуть лифчик. Первая попытка. Неудачно. Я вспоминаю фразу Науэля: «Мужчины делятся на две категории – те, которые не умеют расстегивать лифчики, и те, которые периодически их носят». Наверное, справься он с первой попытки, я бы даже насторожилась. Зоолог дергает застежку снова, и я начинаю беспокоиться, что он ее сломает. Тут я должна приподняться, завести руки за спину и освободить свои сиськи самостоятельно («Оголись!»), но вместо этого я приподнимаюсь чтобы освободить себя от зоолога. На его лице возникает выражение неприятного удивления.

– Ты чего?

– Я передумала. Извини, у нас ничего не получится.

Я хватаю с пола свитер и натягиваю его на себя, вместе с одеждой обретая уверенность. Несмотря на сомнительность момента, мое настроение взлетает в небеса. Зоолог растерянно наблюдает за мной.

– Но почему?

– Ты слишком нормален для меня.

Я сбегаю по лестнице, и мое тело пружинистое, совсем легкое. Должно быть, я сейчас не тяжелее белки. На улице ярко горят фонари; для меня не надежда, но просто свет. Раздирает смех, в котором непонятно чего больше – истерики или радости, и когда он все-таки высвобождается приступом безудержного хохота, прохожие оборачиваются, недовольные тем, что я нарушаю их душевное равновесие. А в моей душе нет равновесия. Нет даже уверенности, что оно когда-то было.

Я врываюсь в дом, слыша, как надрывается телефон – Янвеке проверяет мое наличие/отсутствие. Я разговариваю с ним грубо и весело – тридцать секунд, после чего бросаю трубку.