Книга Синие цветы I: Анна, страница 143 – Литтмегалина

— Аннаделла, прежде чем ты окончательно утонешь в самообвинениях, напомню, что даже с юридической точки зрения тебя нельзя назвать детоубийцей.

Я попыталась зажечь вторую сигарету, но у меня тряслись руки. Науэль отобрал ее у меня, заодно умыкнув зажигалку. Прикурив, вернул сигарету мне.

— Я сделала аборт. Я убила ребенка.

— Да, ребенка, который на той стадии развития был похож и на рыбешку, и на щенка, и на не знаю, что еще, – равнодушно отозвался Науэль. – Не пытайся убедить меня, что аборт – это преступление. Из моих знакомых две трети выросли на улице, и у каждого из них случались дни, когда они мечтали не родиться вовсе.

— Я совершила ужасный поступок.

— Иногда жизнь не предлагает хороших решений. Все, что ты можешь сделать – выбрать лучшее из худшего. Аннаделла, не прячь глаза и посмотри на меня, – обхватив мои скулы длинными пальцами, Науэль развернул мое лицо к себе. У меня внутри все стянуло в дрожащий узел, и я осталась бесчувственной к его прикосновению. – Я уже говорил тебе однажды и повторю сейчас. Ты ненавидела отца этого ребенка, не хотела его самого и сомневалась, что сможешь его полюбить. Отказавшись от него, ты определенно стала несчастнее, но вряд ли хуже.

— Может быть, я бы успокоилась, почувствовала инстинкт, смогла бы привязаться к нему со временем, – прошептала я.

— Может. А может, и нет. Сомневаюсь, что ты выгнала бы его на улицу или продала бы мяснику, но то, что ты его не любишь, он бы почувствовал. Вспомни себя в тот период, в каком ты была состоянии, и ответь на вопрос: могла ли ты гарантировать, что, если этот ребенок родится, ты сможешь относиться к нему правильно? – Науэль спокойно, внимательно смотрел мне в глаза.

Я опустила взгляд.

— Нет.

— Вот видишь, – Науэль отпустил меня, и я почувствовала себя странно обессиленной, как будто взбежала по высокому холму. – В законный срок прервать беременность, когда чувствуешь, что не в силах ее продолжать – это не преступление. Преступление – это явить в наш злобный мир живое чувствующее существо, которому мало корки хлеба и коробки из-под телевизора, чтобы ощущать себя нормально. Тем более если его родители убеждены, что чадо совершенно ни к чему в их прекрасно организованном кошмаре, и выбрасывают его, как клочок туалетной бумаги, или же закатывают пинками под стол, лишь бы под ногами не путался.

— Это так, но… в собственных глазах… я остаюсь преступницей, – я потерла глаза, лоб, забывая о сигарете в моих пальцах. – Помнишь, ты говорил о женщинах, которых бьют? Я нашла причину своего долготерпения, поняла, на что я потратила эти годы. Я наказывала его, оставаясь с ним. Я наказывала себя, оставаясь с ним. Шесть лет достаточно для искупления?

— Более чем, – буркнул Науэль. – Теперь ты простишь себя?

— Теперь, скажем так, я оставлю себя в покое.

Науэль грустно хмыкнул.

— Хоть что-то.

Улыбнувшись, я стерла слезинки в уголках глаз.

— Спасибо, что выслушал.

— Кто-то должен был.

— Знаешь, несмотря на весь твой внешний цинизм, ты всегда был добр ко мне, когда я нуждалась в этом, – Науэль попытался остановить меня очередной мрачной шуточкой, но я прервала его: – Ты лучше, чем думаешь о себе. Я подозреваю, даже лучше, чем я о тебе думаю.

Науэль пожал плечами, как будто говоря: «С женщинами и психами спорить бесполезно».