Книга Отпусти меня, страница 288 – Литтмегалина

— Выдать тебе салфеточку? — спросила Надишь. — Сопли вытрешь.

Нанежа взвыла и выбежала вон из материальной.

— Что это было? — спросил заглянувший в материальную Шанти.

— Я не знаю и мне все равно, — сказала Надишь и аккуратно, бережно, чтобы избежать стука, закрыла крышку автоклава.

Отношение к ней Нанежи и прочих коллег ее действительно не заботило, ведь в качестве медсестры она доживала последние недели. Кто ее тревожил на самом деле, так это проклятый докторишка. Ясень вызывал у нее все нарастающее раздражение, и порой она так давилась, будто хлебнула кислоты. Почти месяц прошел, а он продолжал контролировать и бдеть. Если бы не Ясень, Надишь не пришлось бы впихивать в себя пищу, которая теперь не вызвала ничего, кроме отвращения. Если бы не он, ей не пришлось бы считать каждый глоток несущего облегчения спирта — ведь никто другой в больнице не приближался к ней так близко, чтобы учуять запах. Если бы не он… насколько бесчувственной и лишенной сожалений она бы была.

Явившись на следующее утро, первым делом Ясень запер дверь и взял у Надишь кровь на анализ. В процессе Надишь так остро ощущала прикосновения его пальцев, что даже не заметила момента, когда игла проколола кожу.

— Мне больно смотреть на эту костлявую руку, — посетовал Ясень, скорбно поморщившись. — Встань на весы.

Весы показали сорок три килограмма и пятьсот граммов. С последнего взвешивания Надишь прибавила всего-то полкилограмма.

— Почему ты не набираешь вес? — нахмурился Ясень. — Ведь ты ешь три раза в день.

В больнице Надишь действительно ела. Но в выходные надзирать за ней было некому, а потому она обходилась спиртом.

— Я не вижу, чтобы тебе стало лучше. Если так пойдет и дальше, мне придется положить тебя в психиатрический стационар.

— Я не буйная. Я работаю. Я адекватная, — отчеканила Надишь. — На основании чего они меня загребут? Каков будет мой главный симптом? Не хочу спать с тобой?

— Хочешь, но не спишь, — буркнул Ясень. — Налицо нарушения логического мышления и воли.

Надишь с трудом доработала до часа дня, когда ее сменила Санура, и ушла в стационар. Однако и там ей не удалось восстановить душевное равновесие. Стоило Ясеню промелькнуть в палатах, как она норовила забиться в ближайшую щель, как мышь.

— Что ты шарахаешься-то от него? — спросил Шанти. — Это привлекает к вам больше внимания, но никак не меньше.

— Он меня достал! — выпалила Надишь. С Шанти она сблизилась (насколько позволяли обстановка и ее растерзанное состояние) и сейчас решила, что может позволить себе сорваться. — Опекает меня как дурочку, лезет везде!

— А раньше он такой не был?

— Всегда такой был!

— Так может, он тебе потому и понравился? — фыркнул Шанти. — Ведь в приюте нас никто не опекал. Поели, уроки сделали — и сидите, не отсвечивайте. Никому мы были не нужны.

— Что?! Шанти, ты в своем уме?

— Честно, ты кажешься человеком, которого оставь в одиночестве — и через месяц его не станет. На месте Ясеня я бы тоже тебя контролировал, — категорично заявил Шанти.

От этого разговора настроение Надишь только ухудшилось. Вечером, прямо на автобусной остановке, она украдкой сделала пару горячих глотков и только тогда ей стало лучше.

Она вышла на три остановки раньше и направилась в автомастерскую. Вот уже неделю Джамал ленился встречать ее, предпочитая, чтобы она добралась до него сама. Поначалу Надишь ощущала себя крайне неуютно, ожидая его в темноте возле автомастерской, под пристальными взглядами проходящих мимо мужчин, однако вскоре привыкла и, осмелев не без помощи спирта, даже начала заходить внутрь. Стоя возле Джамала, что-то прикручивающего и завинчивающего, она украдкой наблюдала за происходящим в автомастерской. Там всегда было людно. Машины приезжали и уезжали. Отследить что-либо в этом хаосе было сложно, и Надишь не сомневалась: какие-то их делишки оговариваются прямо здесь. С того визита в середине июля она больше не видела полицейского, и пока у нее не было причины посетить его снова — ведь ей до сих пор не удалось ничего узнать. Бредя к автомастерской в практически полной темноте, Надишь старалась не думать о том, что ощущает черное отчаяние.