Книга Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь, страница 15 – Лена Харт

В груди на мгновение становится пусто. Все. Сейчас раскусит. Сейчас откажется пить. Или, что еще хуже, заставит меня сделать глоток первой, как в средневековых фильмах про отравителей.

Но нет.

Искушение перед идеально приготовленным напитком и собственное высокомерие побеждают. Он уверен, что я не посмею. Уверен, что он здесь главный.

И эта его уверенность сейчас сгорит синим пламенем.

Егор подносит чашку к губам. Делает уверенный глоток.

Я задерживаю дыхание, считая удары собственного сердца. Раз. Два. Три.

Лицо Егора меняется, как в замедленной съемке. Сначала на нем застывает выражение почти религиозного блаженства — глаза закрываются, губы расслабляются. Секунда. И это блаженство сменяется первобытным ужасом.

Кожа приобретает пугающий пунцовый оттенок, стремительно переходящий в свекольный. Глаза распахиваются так широко, что, кажется, сейчас выкатятся из орбит. Наполняются слезами. Вены на шее вздуваются.

— Кхм… а-а-а-а! — он выплевывает остатки кофе обратно в чашку, но поздно.

Слишком поздно.

Капкан захлопнулся. Пожар внутри него уже начался, и его не потушить.

Егор вскакивает так резко, что опрокидывает тяжелый дизайнерский стул. Грохот дерева о мрамор сливается с его задушенным, хриплым воплем. Он хватает ртом воздух, напоминая выброшенную на берег рыбу. Его кадык ходит ходуном, он пытается что-то сказать, но из груди вылетает лишь свист, похожий на звук уходящего пара из неисправного котла.

Лицо становится мокрым от слез и пота. Он царапает горло пальцами, словно пытается вырвать оттуда огонь.

— Во… ды… — наконец выдавливает, указывая дрожащим пальцем на кран.

Потом хрипит, упираясь руками в столешницу и глядя на меня горящими от слез и ярости глазами:

— Полякова… ты что… совсем дикая? Из какой подворотни ты вылезла? У нас так… даже крыс… не травят!

Я стою, прислонившись к противоположной столешнице, скрестив руки на груди, и наблюдаю за этим представлением с невозмутимостью буддийского монаха. Снаружи — сама невинность. Внутри меня все танцует джигу и запускает фейерверки. Дофамин бьет в голову, как игристое.

— Ой, кажется, я перепутала баночки, — произношу, разглядывая свои ногти. — Какая досадная, непростительная оплошность. Должно быть, это из-за раннего подъема. Знаете, мы, представители низших классов, не привыкли к комфорту и часто путаем специи. Особенно когда они так похожи по цвету.

Завьялов бросается к раковине, жадно глотая воду прямо из-под крана. Его кашель сотрясает стены кухни, отражается эхом от мраморных поверхностей. Он фыркает, разбрызгивая воду, и пытается буквально вымыть язык пальцами.

Проклятия, которые он пробует выговорить между глотками и приступами кашля, становятся для меня лучшей музыкой этого утра. Лучше любого топ-чарта. Лучше симфоний Моцарта, которые так любит моя бабуля Вера Павловна.

Наконец он отрывается от крана, весь мокрый, красный, трясущийся. На его торсе блестят капли воды. Волосы растрепались. Он выглядит так, словно только что пережил стихийное бедствие.

— Считай это объявлением войны, Полякова! — рычит, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Войны!

Глаза у него красные, влажные, но в них горит такой дикий азарт, такая ярость, что по моим рукам бегут колючие искорки.

Он делает шаг ко мне. Потом еще один. Сокращает дистанцию до минимума. От него теперь пахнет не только кедром и бергамотом, но и жгучим перцем. Странная, дурманящая смесь.