Книга Пышка для кавказца. И смех и грех, страница 21 – Элен Блио

Под утро лежим, переплетённые, мокрые, счастливые. Он гладит мои волосы, целует в висок:

— Ты моя.

— Ты мой…

Дагир.

Сижу в первом ряду. Свет в зале медленно гаснет.

Зал взрывается аплодисментами. Я улыбаюсь. Смотрю на сцену.

И тут выходит она.

Охренеть.

Чёрный корсет, грудь — просто космос, улыбка — всем и только мне.

Женя подходит, берёт микрофон, и я вспоминаю.

Тогда. Полгода назад. Она вышла точно так же — испуганная, но дерзкая. Шутила про пышек и тощих, а я сидел и думал: «Толстуха, конечно, но какая же... ебабельная».

А потом у меня встал. При всех. И я поправил, специально, чтобы она видела. Моя кошечка до сих пор мне это вспоминает!

Сейчас смотрю на неё и понимаю: тогда она была красивая.

Сейчас — просто невероятная. Моя жена. Мать моего будущего ребёнка. Хотя она ещё не знает, что я знаю.

Женя начинает говорить. Шутит про то, как выступала здесь в первый раз. Про кавказского мачо из зала, который вступил с ней в полемику.

Про то, что сказала тогда.

— Я сказала, что он втайне на меня дрочит! Да, да, реально! Я так сказала!

Зал ржёт. Я усмехаюсь.

— Так вот, — продолжает она. — Он дрочит до сих пор.

Аплодисменты и смех.

— Но дрочит уже не в тайне. Потому что я ему отомстила за все его слова. Да, знаете как?

Раздаются крики из зала, смех, вопросы.

— Кастрировала? Отрезала ему всё? Не дала?

Женя усмехается.

— Нет, ответ не верный. Теперь мой муж. И мы любим друг друга. Шикарная месть, девочки, правда?

Аплодисменты. Зал снова взрывается.

Женя делает паузу. И я вижу, как она подаёт знак помощникам, которые выводят изображение на экран.

На экране — тест. Две полоски.

Я вскакиваю. Не помню, как оказываюсь на сцене. Хватаю её на руки. Кружу.

— Ты серьёзно?

— Ага.

Ставлю на пол. Смотрю. Щурюсь:

— Опять похудела?

Она смеётся. Заливисто, счастливо:

— Токсикоз, любимый. Это пройдёт.

Прижимаю её к себе. Целую. Зал орёт, свистит, кричит «горько!».

А я чувствую только её. Тёплую. Мою.

Женя.

Наша квартира. Ночь.

Дагир раздевает меня бережно, как хрупкую вазу. Целует живот. Осторожно, едва касаясь.

— Не навредил?

— Всё хорошо.

Ласкает долго. Нежно. Вылизывает до дрожи, до крика, до слёз. А потом поднимается, смотрит в глаза:

— Я люблю тебя.

Входит медленно-медленно. Шепчет:

— Ты моя жизнь. Моя пышка. Моя жена. Мать моего ребёнка.

Я плачу. Смеюсь. Отвечаю.

Потом лежим. Он гладит мой живот. Я — его грудь.

— Если девочка, пусть будет Зарина. Как твоя мама хотела.

— А если мальчик?

— Дагир-младший.

Усмехается:

— Бедный ребёнок.

— Почему?

— С таким отцом и такой матерью... Он будет самым счастливым на свете.

Смеюсь. Прижимаюсь к нему.

За окном ночь. Москва спит.

А мы — нет.

Сладкая жизнь. Настоящая.

Наша.