Книга Истинная троих. Таверна для попаданки, страница 61 – Хелен Гуда

Перед тем как сомкнуть глаза, я еще раз подумала о его голосе, полном заботы, и об их смущенных, искренних признаниях. «Наша общая», — сказал он. И в этих словах не было ничего пугающего. Была ответственность. И, как ни странно, тепло.

Я уснула с этой мыслью и с легкой улыбкой на губах.

Следующие дни текли плавно, словно река после бури, нашедшая свое русло. В таверне царила не суета, а размеренная, кипучая работа. Стук молотка и скрип пилы стали фоновой музыкой нашей жизни — уверенной, созидательной.

Ремонт действительно подходил к концу. Стены, еще недавно унылые и обшарпанные, теперь стояли ровные и гладкие, готовые принять побелку. Я помогала, чем могла: подносила инструменты, подавала кружки с водой, когда мужчины, сняв рубашки, трудились в поту. Особенно запомнился день, когда устанавливали новую балку в главном зале. Старая, подгнившая, угрожала обрушением. Эрнана, рука которого уже почти зажила, Роберт и Рауль, перебрасываясь короткими, понятными только им репликами, водрузили тяжелое, пахнущее смолой бревно на место. Когда оно легло с глухим, уверенным стуком, Эрнан, стоя на лесах, обернулся, поймал мой взгляд и подмигнул. Просто, быстро. Но в этом жесте читалось: «Смотри, что мы можем вместе». И сердце ответило тихим, радостным стуком.

Но моей настоящей крепостью, местом, где я чувствовала себя не помощницей, а творцом, стала кухня в союзе с кладовой старика Гастона. Мы устроили там целый штаб по внедрению «земных» новаций.

— Странно ты его готовить удумала, — ворчал Гастон, вертя в руках неказистый клубень, будто подозревая в нем диверсию. Это был аналог земного картофеля, который я так же и называла, не утруждая себя запоминанием местных названий. — У нас его скотине дают, потому что на камень похож. И запаха никакого.

— Но если его нарезать, сбрызнуть маслом, посыпать этими душистыми травами с вашего огорода и запечь до хрустящей корочки… — загоралась я, и глаза у меня, наверное, блестели, как у фанатика.

Гастон фыркал, но брал нож. Его старые, узловатые пальцы танцевали с лезвием, превращая картофелину в идеальные ломтики.

— Ну, показывай свое мастерство, — говорил его взгляд. Через час кухню заполнил божественный, дразнящий аромат. Гастон, пренебрегая приличиями, схватил с противня обжигающе горячий ломтик, сунул в рот и зажмурился. Жевал долго, сосредоточенно. Потом кивнул. Один раз. Скупо. Это было высшее признание.

Так на свет появилось наше новое меню. Тонкие лепешки из местной муки, которые я научилась раскатывать тоньше, начиняя их тушеными грибами с луком и ароматными травами. Густой, бархатистый суп-пюре из картофеля и кореньев, который Рауль, ложка за ложкой уничтожая целую миску, окрестил «пищей для восстановления сил». А моей любимой победой стал ягодный кисель. Местные ягоды были кислыми, и варили из них нечто невразумительное. Я показала, как растереть их с ложечкой густого меда, а для загущения использовать крахмал из корней особого папоротника, который Гастон знал, но никогда не использовал таким образом. Когда я разливала по чашкам густой, рубиновый, дрожащий кисель, на кухне воцарилась благоговейная тишина. Роберт, обычно сдержанный, попробовал, и на его суровом лице расплылась медленная, по-настоящему светлая улыбка.