Книга Попаданка. Драконы. Бунт против судьбы, страница 6 – Диана Эванс

А Архайон… Его чёрные, отполированные, как воронёная сталь, когти, до этого полувыпущенные в готовности, наконец мягко, бесшумно втянулись в свои ножны из плоти. Но в его взгляде, устремлённом на Эстрид, не было ни капли облегчения, ни тени торжества. Только глубокая, ледяная настороженность. Как будто он увидел не подтверждение надежды, а начало новой, ещё более страшной загадки.

— Доказательство, — прошипел он снова, тихо, почти для себя.

Но это не значило, что он верил. Это значило, что игра только начиналась.

* * *

Ночью ей приснилось.

Нет. Это было не сновидение. Она вспомнила. Ярко, остро, как вспышка боли. Холодные, бесконечные мраморные залы, уходящие в сияющую даль. Золотой, плотный, почти осязаемый свет, льющийся не с солнца, а с самого неба, словно оно было куполом из расплавленного благородного металла. И она, но не она, другая. Высокая, величественная, с фигурой, высеченной из белого мрамора, и с пустыми, бездонными глазами цвета зимнего неба. В тех глазах не было ни жалости, ни любви, ни гнева — только безразличие вечности. И Архайон, но не чёрный, а золотой, как само это небо, сияющий внутренним светом. Он стоял рядом, огромный и верный, его мощное, переливающееся крыло бережно прикрывало её хрупкое с человеческой точки зрения плечо, создавая тень-убежище.

— Ты вернёшься, — сказал он той богине, и его голос, обычно непоколебимый, дрожал от немыслимой для такого существа эмоции — от скорби.

Но когда нынешняя Эстрид, заточённая в этом воспоминании-сне, протянула руку, желая коснуться его, тень прежней владычицы взметнулась. Холодные, твёрдые, как алмаз, пальцы впились в её запястье с такой силой, что хрустнули кости (или так показалось во сне). Голос, звучавший как звон разбивающегося хрусталя, прорезал пространство:

— Ты не займёшь моё место. Ты лишь сосуд. Пустой и бренный.

Эстрид проснулась с беззвучным криком, застрявшим в спазмированном горле. Её рука, та самая, что была схвачена во сне, горела, будто обожжённая льдом, и на запястье, на бледной коже, на мгновение проступили, а затем растаяли, как иней, отпечатки пяти тонких, острых пальцев.

Утром лагерь, некогда единый в порыве приветствия, начал тихо, но ощутимо разделяться.

Эстрид верили старейшины — древние, покрытые шрамами, похожими на карты былых битв, драконы. Они помнили истинную силу богини, её холодную, всесокрушающую волю, и узнали её отзвук в том золотом, безжалостном огне. Их преданность была глухой, как преданность скалы солнцу, что её высекло. Молодые же были впечатлены проявленной мощью — это было зрелищно и неоспоримо. Но их преданность была хрупкой, как первый лёд, основанной на силе сегодняшнего дня, а не на вере в прошлое. Им нужны были чудеса и победы, а не тихие знаки.

Синий дракон, чьё имя, как выяснилось, было Калидор, и его сторонники — такие же молодые, дерзкие и нетерпеливые — открыто сомневались. Они не выказывали неповиновения, но в их глазах читался вопрос, а в позах готовность отступить в любой момент. Они требовали новых, более весомых доказательств. Не искры, а пожара. Не слова, а деяния.

Архайон, дракон цвета ночной бездны, молчал, занимая позицию где-то между этими лагерями. Он отдавал приказы, направлял, но его взгляд, постоянно возвращающийся к Эстрид, говорил громче любых слов: «Ты ещё не та. Ты лишь тень. Ты ещё не стала тем, кем должна быть. И я буду наблюдать, пока не решу».