Книга Последняя царица. Начало, страница 28 – Ива Лебедева

То, что кубышка желтая — эффективный контрацептив, Кузя знал еще со студенческих практик в глубинке. Но если тогда бабкина аптека казалась символом отсталости, то нынче была безальтернативна. И на диво многообразна, должно признать.

Трижды перемерял на весах, терпел ворчание бабки. Наконец ведунья со вздохом заявила:

— Господи, помоги!

Признала работу завершенной и отослала Кузю со снадобьем.

Он отнес отвар купчихе, получил гонорар-задаток и кулебяку из хариуса. А три месяца спустя опять посетил вдовушку. Она дала рубль серебром и несколько кулебяк. За то, что получила удовольствий вдоволь и без последствий.

* * *

Кузя помогал бабке искренне и истово. Гонорар отдавал до монетки, приговаривая:

— Василиса Петровна, да как я хоть полушку утаю? Ко мне Тит Григорьич как к сыну относится, нельзя в семье красть!

Бабуся, не привыкшая к такой декларативной честности, умилялась, ласкала его иссохшими щупальцами, обещала рассказать хозяину, какой надежа младший приемыш.

Кузя и вправду не прельщался полушками. Но бабе Васе не приходило в голову задать ему уточняющий вопрос: воруешь ли ты, внучек-сыночек? Вот тогда точно пришлось бы взять на душу грех лжи.

Дело в том, что Кузя понемножку создавал личную аптечку на базе бабкиных запасов. Причем некоторые снадобья — тот же баранец — производил в более концентрированных объемах, для надежного действия. Для этой цели купил на торгу в гончарном ряду несколько кособоких, почти бракованных уксусниц и сам нарезал пробки.

Бабка, как кошка, две трети дня спала, и, когда Кузя трудился в ее фармахранилище, он всегда мог объяснить: выполняю ее поручение. Иногда даже потихоньку баловался своими изготовлениями — так сказать, осуществлял тайную фармакратию.

Например, однажды один из гостей Тита Григорьича раз принялся ворчать — чего мелочь за столом сидит да рот раскрывает, хоть шутки и смешные. Когда зануда захотел запить перцовку сбитнем, сбитень для него оказался с персональной добавкой, и бедняга раза четыре сбегал до ветру, а потом удалился домой.

* * *

Другая история оказалась тревожней. Кузя сам не понимал, как рискнул в нее ввязаться. Но не жалел…

На постоялом дворе остановился транзитный стрелецкий голова. Он хотел не только поужинать, но и заодно удовлетворить плотскую страсть более высокого порядка. Впрочем, для моралистов, пожалуй, низкого.

Неофициальный бордель в городе существовал, но с дурной репутацией — девки страдали заморской болезнью. Гость потребовал от хозяина найти здоровую, а когда тот задумался, сам нашел вариант:

— Хуть эту давай. — И ткнул пальцем в Машку. — Баня топлена?

— Топится, — угодливо пояснил хозяин.

— Вот как натопится, тогда попарюсь. А спинку мне девка потрет.

Сначала Тит Григорьич не захотел сиротку обижать. Но когда стрелец-молодец позвенел серебром, жадина махнул рукой и сказал хозяйке:

— Она и так свою невеликую девичью честь скоро потеряет, пусть хоть с прибытком.

Это слышали и Машка, и Кузя. Девчонка задрожала, а Кузя впервые в этом мире возмутился не потому, что был обижен сам.

«А мне тринадцать было лет», — вспомнил классику. Так то хотя бы крестьянская свадьба, и с консумацией брака, верно, пару годков подождали. Тут — незамутненная коммерческая педофилия. Кузнечик, может, в прошлой жизни и был на руку нечист, но до подобной мерзости не опускался. И здесь не намерен такому потакать!