Книга Последняя царица. Начало, страница 26 – Ива Лебедева

«Кирпичик к кирпичику, Пашенька», — думала она, пряча довольную усмешку в шаль, пока мамушка с торговцем переругивались о ценах на лен. Теперь можно и нужного чего приметить, и лошадей оценить, и староверов высмотреть — всё под личиной благочестивой прогулки. Самая крепкая клетка — та, прутья которой невидимы. Но Прасковья Лопухина, бывшая Елена, уже один прут, самый толстый, тихонько подпилила. И вышагнула на волю, пусть пока и на коротком поводке.

— А это что? — Весна в эти края заглядывала позднехонько, уже конец марта на дворе, а морозец щипал за нос и щеки нешуточно. И грязный мешок, завернутый от холода еще в три мешка, лежащий в открытом коробе иноземного образца, не мог не привлечь внимания Пашеньки.

— Это Ганс наш чудит, — отмахнулся было приказчик купцов Земелиных, что торговали вразнос с возка солониной да селедкой в бочках. — Книжник он, да уж больно дурноватый. Не иначе юродивый. То траву какую рисует в тетрадке у себя, то комья эти грязные варит в горшке да жрет, прости господи. Ежели б не ревматизм батюшки нашего, Савелия Порфирыча, коий он один унять способен, так бросили б давно на дороге помирать! Как есть бесполезный немец, хоть и лопотать по-нашему навострился!

Прасковья, уже успевшая сунуть нос в сам мешок и увидевшая там настоящую, хотя и мелкую, уже позеленевшую от долгого хранения картошку, завертела головой, высматривая в толпе Василия с Авраамом. Братья отошли смотреть конскую ярмарку и оставили сестру на попечение мамушки и двух рослых холопов.

— Немец? — Как она ни напрягала память, но припомнить мемуары хоть кого-то из иностранцев, посетивших в эти годы Верхотурье, не смогла. Впрочем, рукописи еще как горят, особенно если невезучий натуралист, или кто он там, помер где-то по дороге от воспаления легких или был убит разбойниками. — Ученый?

— Да бес его знает, ученый он или нет, — отмахнулся приказчик. — По мне, так дурень пустой. И настойку на зверобое моя жена не хуже стряпает. Со дня на день погонит его батюшка наш со двора, как есть погонит! А вы, боярышня, чего спрашиваете?

— Сыновьям воеводским учитель по латыни нужен, — с ходу придумала Прасковья. — В православных-то науках они с батюшкой Тихоном весьма преуспели.

— Тьфу, на што им та пакость! — сплюнул приказчик, скривив такую морду, будто навоза свежего нюхнул. — От латинян да прочих срамных немцев одни беды в мире! Сжечь бы все их книжки поганые, да и самих под лед!

Прасковья не стала спорить, только про себя хмыкнула: до петровского бритья бород еще далеко, а немцев некоторые уже ненавидят. Просто так, за то, что не такие, чужие да странные. И переломить эту ненависть будет трудненько. Не просто так Петр бороды, а то и головы рубил.

Но мешок с картофелем она за две деньги сторговала. Приказчик поломался для виду и продал, явно про себя наслаждаясь возможностью нагадить «поганому немцу».

В тот раз они с мамушкой, тихо ворчавшей про странную покупку, просто ушли с торга. Но уже на обратном пути Прасковья выбрала момент, чтобы пошептаться с Абрашей:

— Узнай, пожалуйста, про этого немца подробнее. Попробуем протащить как учителя языков и латыни. Судя по такому открытому недовольству приказчика, Земелины его вот-вот взашей выгонят.

Авраам только кивнул, заинтересованно оглянувшись на торг. И уже пять минут спустя отстал, пошептавшись с Василием и явно найдя какой-то предлог для возвращения.