Книга Последняя царица. Начало, страница 25 – Ива Лебедева

* * *

Теперь Кузя ел досыта и ходил не в рваной шубейке. Правда, не по росту, но так даже и лучше — теплее. Еженедельно докладывал отцу об учебных успехах сыночка, тот коротко экзаменовал Лешку, благодарил учителя.

За столом сидел рядом с учеником. Ел теплый хлеб, масло и сметану, а кашу — не со дна кастрюли. Понимал, что наглеть опасно, от физической работы не отказывался, но видел: самое грязное уже не поручают.

Пробуждал его теперь, между прочим, Лешка. И если надо было разгрузить краденое сено, то теперь он таскал, а Кузя подсчитывал, как самый надежный грамотей.

Кроме репетиторства, занимался счетоводством. Хозяин, гораздый давать деньги в долг, не раз обращался к умному сиротке с просьбой подсчитать доход от предстоящих операций. Пока что без нареканий.

А некоторое время спустя удалось проявить себя и в прежней своей профессии. Благодаря той же бабке Василисе.

Боярышня:

Благодаря дочкину дару, тому самому, разом потеплело не только к детям в доме, но и к делам воеводским. Отец Тихон, нежданный союзник, словно ключом повернул тугую пружину родительской опаски. Где прежде Илларион Лопухин видел лишь угрозу девичьей чести да лишние поводы для пересудов, ныне он усмотрел пользу, и не только духовную.

И неудивительно, ведь у него самого дела пошли в гору. Прежде всего, «Васькины лампы» и «лопухинское масло», секрет которого пока что решено было приберечь, принесли в семью копеечку. Пока малую, но отнюдь не лишнюю. А более того поспособствовал делам сам протопоп. Так уж сложилось, что с прежними воеводами он не дружил. Прибывшему же Иллариону Лопухину досталось неприязни по старой памяти. А тут ледок треснул, отчего многие заботы сами собой облегчились. Все же власть у пастыря в нынешние времена нешуточная. Особенно в «медвежьем углу».

Ну а дальше проще.

«Коль уж сам отец Тихон, человек строгий до костей, Пашеньку за благочестие хвалит... да и в собор она с мамушкой исправно ходит, свечи ставит, поклоны бьет... Нешто погулять с братьями под присмотром да на торжок за пряжей сходить — грех?» — размышлял воевода, глядя, как Прасковья смиренно читает Псалтирь у печки, ловко прикрывая этой благочестивой мишурой свои задумки на будущее.

И разрешил. Сперва осторожно, будто пробуя лед: до церкви Покрова Пресвятой Богородицы да обратно, под ручку с мамушкой Ариной. Потом — на торжок, по нуждам монастырского рукоделья, опять же с няней. А там уж и в погожий день — на речной откос, где Василий камушки для четок собирал, а Авраам с Федькой молодых вогульских жеребят на корде водили. Все под тем же предлогом — «монастырская надобность», «благотворительность сиротская», «братцам в послушании быть».

Дух захватывало от этой внезапной свободы. Не то чтобы большая: шаг в сторону — и вот уже мамушкина рука на плече. Но воздух-то уже не теремной, душный от воска и ладана, а уличный, с дымком из труб, с запахом конского навоза и речной сырости. Глаза видели не только киоты да пяльцы, но и груды товара на пристани, и лица купцов, что с нарышкинскими агентами шептались, и работу Федькину в конюшне — живую, потную, настоящую. Уши ловили не только молитвы и материнские наставления, но и цены на торжке, и сплетни стрелецкие, и вогульскую речь охотников, что жеребят приводили.