Онлайн книга «Жизнь после "Жары"»
|
— Нравится? — спросил Тассадар, когда они с Оливой остановились возле самого причала. — Очень… — Это одно из самых моих любимых мест здесь, — поделился он, — Я ведь, знаешь, тоже пишу иногда. Правда, в основном стихи… — Ты тоже поэт, как Ярпен? — Не совсем, — усмехнулся он, — Но здесь, на этом заливе, у меня родился один из последних моих стихов… — Прочти, — попросила Олива. И Тассадар, устремив в свинцовую даль залива свои прозрачные голубые глаза, начал читать, тихо и быстро, по-архангельски, глотая слоги: Умереть, чтобы вновь родиться, И родиться, чтобы не жить, И жизнью своей не напиться, И жизни другой не родить. Ветер правды в лицо мне ударил Ветер скорби мой пульс обнажил. Было то, во что я не верил, Потому что я жил и любил. Предан месяц с багряной луною Предан осени той листопад… Я не помню, что было со мною, Я не знаю, чему я был рад. Солнца луч проскочил по зеницам, Ослепив не на миг — навсегда. Краски мира исчезли как птица, Улетевшая вдруг в никуда. Мир слепых принимает сурово Всех, кто с умыслом входит в него… Или место твоё не готово, Или больше не жди ничего. Олива, не отрываясь, смотрела в его глаза и тонула в них. Говорят, что глаза — это зеркало души; и глаза Тассадара, синие и огромные, как этот залив, отражали, как в зеркале, его непростой внутренний мир, его тонкую и сложную душевную организацию, его возвышенный, пытливый ум. «Нет, такой человек не может полюбить меня, примитивную и приземлённую; он слишком возвышен и тонок, — невольно подумала Олива, — Он как будто с неба снизошёл, а я... я слишком обычная, чтобы постичь его сложную натуру, чтобы понять, чем он дышит. О нём мне лучше и не мечтать... Но, Боже, какое это счастье просто стоять рядом с ним и беседовать, глядя в глаза ему... Пять лет жизни за пять минут общения с ним...» Глава 51 Летний световой день в приполярной полосе, где находился Архангельск с его областными портовыми городками, был почти бесконечен; в конце же июня и начале июля ночей не существовало вовсе. Солнце кружило по небу, уходя за горизонт лишь наполовину и вскоре поднимаясь снова; потом, на фазе начала убывания светового дня, солнце глубже опускалось в реку, крася золотым багрянцем её холодные воды, но где-то примерно через полчаса, не дав ещё остыть заре заката, загоралась другая, предвещающая начало нового дня, а значит, начало новых радостей, новых развлечений, новых приятных встреч. Никки и Олива не спеша возвращались домой после вечерней прогулки. Из Северодвинска они вернулись где-то час тому назад; парни, проводив их, разбрелись по своим домам, но девушкам перед сном захотелось ещё немного прогуляться. — Ну как, тебе понравилась поездка в Севск? — спросила Никки. — Супер! — восторженно отвечала Олива, — Особенно мне понравилось, как мы на каруселях катались, помнишь? Особенно на этой, как её… — На орбите, — подсказала Никки. — Да! Точно. На орбите, — Олива радостно заулыбалась, — Как она, значит, скорость-то стала набирать и высоту — ну, чую, душа в пятки ушла, хочу заверещать во всю глотку — а не могу, неудобно перед Тассадаром. Вижу — напротив Кузька тебя обнял, думаю – интересно, Тассадар меня обнимет или нет?.. — Паша скромный, — заметила Никки, — Он бы сам ни за что не решился. — Ну и хорошо, что он скромный. Вон Салтыков у меня был нескромный — чё хорошего? Этому вообще ссы в глаза — всё Божья роса. А Тассадар… Боже, какой он красивый… Он мне стихи читал… А какие у него глаза бездонные… |