Книга Песнь Света о черничной весне, страница 109 – Кира Цитри

Они свернули на дорожку, усеянную разноцветными камушками и вышли к небольшому деревянному домику с широкими окнами. Слуга указал ладонью на дверь, поклонился и ушел. Персефона задержала дыхание. Внизу живота заворочался нервный клубок, руки похолодели, она потрясла ими в воздухе, сбрасывая напряжение, улыбнулась и распахнула дверь. Ниалл, одетый в василькового цвета рубашку и белый фартук сидел перед мольбертом и держал меж пальцев кисть. В другой руке у него была палитра, на которой из тюбиков акриловой краски он выдавил несколько цветов: белый, черный, охра, синий, красный и зеленый. Подняв лазурные глаза, Бог улыбнулся. Он вытер испачканные в краске руки о тряпочку, а затем кивнул на место рядом с собой.

Персефона замерла, стоило Богу только улыбнуться. Его глаза усиливал красивый оттенок рубашки и в свете солнца, что мягкими лучами ложился на его лицо, они выглядели как бескрайнее море, в котором утонули далекие холодные звезды. Платиновые локоны прямым водопадом струились по широким плечам. Одна прядка испачкалась синей краской и Персефоне захотелось прикоснуться к ней. Запоздало поклонившись, девушка робко подошла к пустующему месту у мольберта.

— Добрый день, Повелитель, — сказала она.

— Повелитель? — удивился Бог. — Я думал, не в твоем стиле так ко мне обращаться.

— Но я же все еще хочу быть вашей.

Ниалл хмыкнул, но промолчал. Он скользнул взглядом по лицу и нахмурился. Ее прекрасное личико снова было скрыто от него за этой краской. Женщины убивают свою настоящую красоту, делая глаза больше, меняя их разрез, данный природой, увеличивают карандашами губы, рисуют веснушки, становятся другими, заменяют свою индивидуальность, скрываясь под маской грима. Персефоне не нужна была косметика, Ниалл хотел видеть ее настоящей.

Он поднялся, макнул губку в воду и подошел к Персефоне. Девушка испуганно вжалась в спинку стула, но Ниалл опустился на колени, схватил ее за плечо, чтобы не двигалась и коснулся мягкой губкой лица. Она было дернулась, но Бог приказал:

— Не двигайся.

— Что ты делаешь?

— Когда я сказал, что хочу позвать тебя на урок рисования, я не имел ввиду, что нужно разрисовать свое лицо. Писать картины лучше на холсте, Хаосов цветочек. — Бог лукаво улыбнулся, а затем наклонился к притихшей Персефоне и прошептал: — Если, конечно, холст не твое прекрасное тело.

От прикосновений Бога стало жарко. К щекам прилил румянец, а руки инстинктивно сжали сидение стула. Когда Ниалл закончил, он обвел большим пальцем скулу девушки, очертил прямую линию подбородка, коснулся губ и сказал:

— Так гораздо лучше. Не надо менять свою индивидуальность под стандарты общества. — Бог поднялся, но замер, когда в тишине, нарушаемой только сильным сердцебиением Персефоны, раздался ее нежный голос:

— Я хотела понравиться Повелителю.

Ниалл обернулся. Лазурный взгляд заинтересованно скользнул по ее лицу, спустился вниз на короткую клетчатую юбку, он хмыкнул, посмотрев на босоножки на грубой подошве. Единственной женщиной, которая надевала штаны и продолжала будоражить фантазии Бога, была Персефона, и ему не хотелось видеть ее другой.

— Мне нравится как ты выглядишь, Персефона, крича всему миру свое имя и бросая мне в лицо мои же законы. Этим ты и привлекла меня, не стоит становиться безвольной куклой, только чтобы кому — то понравиться. Даже если мне.