Книга Песнь Света о черничной весне, страница 110 – Кира Цитри

Он сел к холсту, подхватил палитру и, наклонив голову набок, быстрыми мазками нанес краску. Персефона же рисовать не умела. Она заинтересованно разглядывала Бога. Сейчас на его лице не было привычной задумчивости, мудрости в глазах, а только безмятежность. Губы то и дело растягивались в легкой полуулыбке, в лазурной радужке вспыхивали золотистые искры, лицо озарялось светом, а красивые пальцы взметались вверх, плавными мазками ложились на холст, четкими движениями краска смешивалась между собой, плоская кисть рисовала ровные линии.

— Прекрати так смотреть, — Ниалл обернулся к Персефоне. Она тут же смущенно отвела глаза и набрала на кисть краску.

— Мне интересно, что ты рисуешь?

— Всему свое время, цветочек.

Персефона вздохнула. Она огляделась: студия была деревянная, лишь пара широких окон пропускали в нее яркий золотистый цвет. В каждом углу в вазах стояли розы, на стенах висели картины. Персефона пригляделась. Это были букеты цветов, скала над Розовым морем и прекрасный багровый закат, красивая девушка с рыжими кудрями в зеленом платье, которое от ветра развевалось в разные стороны. Она придерживала ладонью соломенную шляпку и сияюще улыбалась. На одном холсте Персефона заметила Селену. Богиня сидела на нежно-голубом диване, а в ладони ее лежало полотно, из-под пальцев тянулись разноцветные нити. Она выглядела безмятежной и счастливой. Такой Повелительницу Порядка Персефона не видела ни разу.

— Это…Катрин? — прошептала девушка, боясь смотреть на Повелителя.

Он застыл, крепче сжимая в пальцах кисть. Девушка думала: «вот же глупая! Он выгонит тебя за такие личные вопросы и будет прав». Но Ниалл тяжело выдохнул и тихо произнес:

— Да.

Больше Персефона не решалась задавать вопросов. Она поднялась, подхватила из вазы сочный алый бутон и положила его перед собой. Макнув кисть в белую краску, она смешала ее с красной, чтобы слегка разбавить цвет, и мазнула по холсту. Девушка так увлеклась, пытаясь передать красоту розы, мягкий солнечный свет, подсвечивающий лепестки, остроту шипов, что не заметила как Ниалл вытер руки от краски и уже несколько минут наблюдал за ней. Персефона вздрогнула, когда в тишине раздался его стальной голос:

— Что же ты так долго и увлеченно рисуешь?

Он поднялся, чтобы посмотреть, но девушка отвернула мольберт в сторону и воскликнула:

— Не смотри! Еще не готово.

— Ты не можешь запретить Повелителю, — возразил Ниалл, улыбнулся и встал позади Персефоны.

Вздохнув, она повернула холст и задержала дыхание. Бог долго всматривался в подобие цветка, на тени, что Персефона попыталась передать темно-зеленой краской, на желтый свет, льющийся из окна, на белоснежные блики на лепестках, на острые шипы.

— Весьма неплохо, — похвалил он.

— А что же нарисовал ты?

Девушка вскочила со своего места, отпрянула от ладони, что хотела задержать ее и схватил холст ладонями.

— Аккуратнее! — прошипел Бог. — Краска же еще не высохла.

Лукавая улыбка соскочила с пухлых губ, ледяные глаза расширились от удивления, руки сильнее вцепились в подрамник. На нее смотрела Персефона, держащая меж пальцев сочный бутон розы, а вокруг порхали бархатные лепестки. Ниалл изящно передал даже блики на серебряных кольцах и мягкие капли воды на перьях розы.

— Я хочу повесить его здесь.