Книга Невеста с придурью, страница 22 – Людмила Вовченко

— Их когда-нибудь били? Выбивали? Проветривали?

— Осенью. И после Рождества.

— Этого мало.

Алис фыркнула.

— Для кого?

Анна посмотрела на неё.

— Для человека, у которого есть нос.

Они вынесли подушки на длинную лавку под солнце. Там уже лежали старые одеяла и один меховой плащ. Алис принялась их перетряхивать ловко и быстро. Анна сначала смотрела, потом взяла палку и попробовала сделать то же. Из одной подушки поднялось столько пыли, что обе закашлялись.

— Вот, — сказала Анна, отступая и щурясь. — А вы этим ещё и дышите ночью.

— Мы всем дышим ночью, госпожа. Здесь не монастырь.

Имя ударило в память так же, как вчера вода. Монастырь. Отказ. Позор. Она — растрёпанная, яростная, с дерзкими глазами, почти гордящаяся тем, что стала нечистой. И всё это вдруг показалось таким мелким, таким глупым, таким мерзким, что Анна с силой ударила палкой по подушке ещё раз.

— Осторожнее, — буркнула Алис. — Перо полезет.

— Тогда лучше распороть, перебрать и набить заново.

Алис уставилась на неё.

— Все?

— Хотя бы часть.

— Да мы с ума сойдём.

— Не обязательно все за день.

Алис прищурилась.

— Вы правда это говорите?

Анна уже открыла рот, чтобы съязвить, но осеклась. Потому что сама не понимала, почему говорит так уверенно. Почему видит в уме, как можно вынуть старую набивку, просушить, добавить сухих трав, перетянуть наволочки, простегать. Почему это кажется ей не подвигом, а просто делом, которое давно напрашивалось.

— Я… — Она замолчала. — Не знаю. Но так будет лучше.

Алис смотрела долго.

— Вы вчера из реки вылезли, а сегодня говорите, как ключница.

— Это оскорбление?

— Это удивление.

До полудня Анна успела вынести ещё два мешка белья, помочь разложить его на верёвках у заднего двора, натереть ладони о грубую ткань и окончательно замёрзнуть. Беатриса появлялась то у сарая, то в кладовой, то в погребе. Она не командовала громко — ей не нужно было. Достаточно было одного её взгляда или сухого замечания. Дом держался на ней так прочно, что это было видно в каждом движении: в том, как она пересчитывает мешки с крупой, как проверяет соль, как рукой оценивает толщину ремня, как замечает грязную миску раньше, чем кто-либо другой.

Анна наблюдала. И всё сильнее понимала: здесь не выживают истерикой. Здесь выживают порядком.

К полудню солнце потеплело, но ветер не стих. Алис ушла к ручью полоскать тяжёлые покрывала, Мартен и Жеро ещё не вернулись. Беатриса кликнула Анну в дом.

— Раз уж ты сегодня не падаешь в воду и даже не стонешь от работы, понесёшь мне шерсть.

В кладовой пахло сухо и резко: зерном, сушёными грибами, яблоками, старой мукой, мышами и шерстью. У стены стояли мешки. На полках — круглые сыры, банки с жиром, горшки с солью. Под потолком висели связки чеснока, лука, трав.

— Вон тот мешок, — сказала Беатриса. — И не тяни его по полу.

Анна подошла, взялась за грубую ткань, потянула — и тут же почувствовала, как вес отвечает в плечах. Не неподъёмно, но для её нового худого тела — серьёзно.

Беатриса заметила это сразу.

— Тяжело?

Анна вскинула подбородок.

— Нет.

— Врать после реки ты тоже стала хуже.

— Я доношу.

— Доноси.

Она донесла. Поставила мешок у стола, растирая ладонь. Беатриса уже раскладывала на столешнице куски выделанной кожи — плотной, серо-коричневой, ещё жёсткой.