Книга Невеста с придурью, страница 21 – Людмила Вовченко

Анна почувствовала это колебание почти физически.

И неожиданно для самой себя ей стало неприятно. Не капризно, не обидно, а именно неприятно. Потому что её действительно оценивали как вещь с сомнительной полезностью. Потому что, по правде говоря, до вчерашнего дня она такой вещью и была — в этом мире. Красивой, дурной, неудобной, ленивой, дорого стоящей только из-за приданого. И от осознания этого внутри поднималось что-то упрямое, злое.

Не хочу.

Не буду.

Беатриса наконец договорила:

— Ты поможешь Алис перебрать постельное бельё и вынести старые подушки на просушку. И не смотри на меня так, будто я посылаю тебя в шахту.

Анна нахмурилась.

— Я не умею так смотреть.

— Умеешь. Твоя мать смотрела так же, только молча.

Слова ударили неожиданно больно. В памяти всплыло сухое лицо Агнессы, чётки, ледяной голос. Анна тут же опустила глаза к миске.

— Я вынесу подушки, — сказала она ровно.

— Чудесно. Дом переживёт это потрясение.

После завтрака мужчины ушли почти сразу. Во двор выкатили тяжёлую телегу, прикрытую грубым полотном. Лошади били копытами по мерзлой земле. Утро уже посветлело, но ветер оставался колючим. Анна, накинув плащ, вышла на крыльцо и остановилась, обхватив себя руками.

Вид с холма открылся резко и широко. Ниже по склону теснились серые крыши нескольких домов, дым из труб тянулся ровно. Дальше темнели леса, ещё дальше поднимались горы — с белыми полосами старого снега, с тёмными еловыми гребнями, с таким равнодушием к человеческой возне, что от одного взгляда становилось ясно: если здесь не умеешь быть полезной, тебя просто выдует из жизни, как пепел из очага.

Во дворе висели на жерди шкуры. Под навесом громоздились дрова. У колоды лежали свежесрезанные ветки можжевельника. Рядом — кадка с водой, уже схваченной тонким льдом по краю. У стены сарая стояла большая бочка с дождевой водой. Всё было крепкое, бедноватое, промозглое и живое.

Анна смотрела на это и вдруг с такой ясностью представила другие, совершенно чужие вещи, что у неё перехватило дыхание.

Не кадка — металлическая мойка.

Не бочка — труба.

Не вечное таскание ведер — вода в доме, рядом с рукой, рядом с теплом, под крышей.

Картинка вспыхнула так ярко, будто она когда-то уже ругалась из-за этого, уже рисовала кому-то схему, уже стояла на улице в резиновых сапогах и доказывала, что таскать воду через весь двор — это не порядок, а издевательство.

Анна нахмурилась.

— Госпожа? — тихо позвала Алис. — Вы стоите так, словно впервые увидели небо.

Анна моргнула и обернулась.

Алис держала в руках охапку наволочек и смотрела на неё настороженно, но уже без вчерашнего откровенного презрения. Скорее с любопытством, которое пробуждается у служанок быстрее жалости и почти так же быстро, как злорадство.

— Я впервые увидела, сколько здесь всего криво устроено, — ответила Анна.

Алис приподняла брови.

— А вчера вам это не мешало.

— Вчера мне мешала собственная глупость.

Алис не нашлась, что сказать. Только протянула ей две большие вытертые подушки.

— Тогда пойдёмте сушить. Они отсырели за зиму.

Подушки были тяжёлые, пахли старой шерстью, телом, дымом и чем-то ещё, что нельзя было назвать иначе как застоявшийся сон. Анна прижала одну к себе и чуть не чихнула.

— Господи…

— Что? — сразу насторожилась Алис.