Книга Развод. В плюсе останусь я, страница 63 – Софа Ясенева

Сижу рядом, раскачиваясь взад-вперёд, будто это хоть как-то способно удержать её сознание здесь, со мной, и молюсь, кому угодно, чтобы всё обошлось. Чтобы с ней и ребёнком было всё в порядке. Слышу только собственный стук сердца и её слабое, неглубокое дыхание.

Да где там эта скорая? Почему всё так медленно?!

Карина выглядит пугающе бледной, почти прозрачной. На лбу выступили бисеринки пота, волосы прилипли к вискам, ресницы чуть подрагивают. Её руки ледяные, словно она лежит уже не в моей квартире, а в какой-то реанимационной палате. Я постоянно прислушиваюсь к её дыханию, будто могу потерять его, если отвлекусь хоть на секунду. Дышит. Пока дышит.

— Рина… — голос срывается, я даже не пытаюсь это скрыть. — Ты только не бросай меня… я вас… очень люблю…

Она не слышит. Или слышит, но не может ответить.

Когда раздаётся звонок домофона, я подпрыгиваю так резко, словно меня ударило током. Несусь к двери бегом, спотыкаясь о собственные ноги.

— Рассказывайте, что случилось, — без лишних приветствий говорит врач, едва шагнув в квартиру.

Он не тратит ни секунды: не снимает обувь, даже не оглядывается по сторонам, только быстро идёт за мной на кухню.

Первым делом он опускается на колени рядом с Кариной и проверяет пульс на её шее. Я стою сбоку, сжимаю кулаки до боли, не в силах дышать.

— Мы разговаривали… ругались… — голос дрожит, но я продолжаю. — Она вскрикнула, осела на пол. Потом потеряла сознание. Я увидел кровь и сразу позвонил.

Врач кивает, лицо становится ещё более сосредоточенным.

— Срок какой?

— Тридцать шесть недель.

В этот момент второй фельдшер заносит в кухню носилк, грохот металла об дверной косяк звучит так громко, что хочется зажать уши.

— Так, счёт идёт на минуты, — врач встаёт, жестами отдавая команды. — Вася, звони в отделение, пусть готовят операционную. У нас тут отслойка плаценты.

Потом резко поворачивается ко мне:

— Вы! Помогайте переложить её на носилки. Аккуратно, под спину поддерживайте. Быстро, но без рывков.

У меня дрожат руки. Я боюсь даже прикоснуться, но страх потерять её сильнее всего остального.

Опускаюсь рядом, осторожно поддеваю её под плечи, чувствуя под пальцами её влажную кожу, слышу тихий стон. Сердце разрывается.

Я лишь повторяю про себя одно и то же: живи, Рина. Пожалуйста. Ради нас обоих — живи.

— Вы поедете с нами? — спрашивает фельдшер, уже захлопывая задние двери.

— Да, конечно.

— Тогда садитесь вот сюда, рядом с врачом. И пристегнитесь, пожалуйста.

Ремень защёлкивается с сухим щелчком. Машина рвано трогается, и уже через секунду сирена воет так громко, что вибрируют стены. Мы вылетаем в поток машин и упираемся в пробку. Водители тупят, прижимаясь к краю слишком медленно, и это сводит с ума.

Хочется выть на них так же, как эта сирена. Хочется выломать дверь, выбежать наружу и собственноручно раскидать машины. Потому что там, в нескольких сантиметрах от меня, лежит Карина, а я даже не могу дотронуться, врач работает, подключает аппаратуру, контролирует её пульс.

А снаружи сидят люди, которые не могут отодвинуться на полметра. Как будто у них планы важнее, чем чужая жизнь.

Спустя минуту, которая ощущается как час, я всё же решаюсь спросить:

— Доктор… скажите честно… это ведь я виноват?

Он продолжает проверять давление, даже не поднимает головы, и только после того, как видит на мониторе нужные циферки, которые мне ничего не говорят, отвечает: