Книга Развод. В плюсе останусь я, страница 62 – Софа Ясенева

То, что Вадим говорит, просто ужасно. Я бы никогда не опустилась до такого. Даже в самых худших мыслях, даже в моменты, когда ненавидела его.

— Нет, конечно. Я никаких слухов не распускала.

— Рина, если ты мне сейчас врёшь…

— Хватит! — срываюсь, не выдержав его тона.

— Не ори на меня! — рявкает в ответ.

— Ты издеваешься? Серьёзно думаешь, что я способна на такую подлость? — кричу, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Ты вообще-то отец этого ребёнка! В моих интересах, чтобы у тебя было всё хорошо!

— Тогда какого чёрта я видел твою подпись на документе?!

Я моргаю, не сразу понимая смысл услышанного.

— Каком ещё документе? — растерянно спрашиваю, глядя ему прямо в глаза.

Он скептически поджимает губы.

— Решила в дурочку сыграть? Хорошо. Давай покажу тебе.

Достаёт телефон, пролистывает что-то быстро, пальцы двигаются уверенно, будто он готовился. И спустя пару секунд на экране вспыхивает фото.

Моё сердце уходит куда-то в пятки: там, внизу, действительно стоит моя подпись. Я вглядываюсь в буквы. Строки расползаются перед глазами.

Документ — официальная бумага, где черным по белому написано, что в Альфамеде практиковались фиктивные договоры, серые схемы оплаты и не соблюдались стандарты внутренней работы.

— Нет... — выдыхаю еле слышно. — Это не может быть правдой. Я не подписывала ничего подобного…

Голова начинает раскалываться резко, будто в ней что-то лопается. Пульсирует в висках, дыхание сбивается. Мне нужно успокоиться. Нужно. Ради ребёнка.

Но Вадим, кажется, меня больше не слышит. Взгляд режет, будто нож.

— Я не знала, — выдавливаю сквозь слёзы. — Клянусь тебе, я не знала, что подписываю!

Он молчит, только тяжело дышит. В кухне становится душно. Я поднимаюсь, чтобы налить воды, хоть как-то привести себя в чувство, но в этот момент живот пронзает резкая боль. Воздух вырывается из груди судорожным всхлипом. Ноги подкашиваются.

— Ох… — выдыхаю и оседаю прямо на пол.

Передо мной тут же оказывается Воронцов. В его глазах паника. Настоящая, не притворная. Он опускается на колени, держит меня за плечи.

— Рина? Где болит? Скажи!

— Живот… — шепчу, собрав остатки воли, потому что боль становится невыносимой. В глазах темнеет.

— Держись, я сейчас! — он резко встаёт, хватает телефон. — В скорую позвоню!

Я слышу, как он лихорадочно что-то говорит в трубку, потом ругается. От боли меня тошнит. Мир вокруг становится вязким, расплывчатым.

Молюсь, чтобы только с ребёнком всё было в порядке. Пусть со мной что угодно, только бы не с ним.

Краем уха слышу, как Вадим вскрикивает, в голосе паника:

— Твою мать… кровь идёт!

Звуки начинают гаснуть, будто кто-то убавил громкость мира. Перед глазами темнеет, и последняя мысль, что успеваю ухватить, — только бы он успел… И проваливаюсь в чёрноту.

Понятия не имею, чем сейчас помочь Карине. Всё, что могу, держать её за руку и смотреть, как под ней расползается алое пятно. Крови становится всё больше, и это значит одно: всё плохо. Очень-очень плохо. Слишком плохо, чтобы оставаться в здравом уме.

Твою мать…

Никогда ещё я не чувствовал себя таким беспомощным. Никогда не ощущал себя таким законченным уродом. Мы ругались, я давил на неё, кричал… И вдруг накрывает мысль, от которой меня выворачивает наизнанку: если бы я держал себя в руках, она сейчас не лежала бы на полу в луже крови? Сглатываю, но ком в горле стоит намертво.