Книга 1636. Гайд по выживанию, страница 27 – Ник Савельев

Я сел. Она разлила кофе по чашкам — фарфоровым, тонким, с золотым ободком. Из хорошего сервиза, оставшегося от прежней жизни.

— Ваш муж собирал книги? — спросил я.

— Нет, — ответила она. — Это я собираю. Корнелис читал только лоции и Библию. Но он знал, что книги это надёжное вложение.

Она отпила кофе, глядя поверх чашки на канал.

— Мои родственники говорили, что я выхожу замуж за деньги. Его друзья — что он сошёл с ума и купил себе дорогую игрушку.

Она усмехнулась.

— Все ошиблись. Я вышла замуж потому, что Корнелис был единственным человеком, который не пытался меня переделать. Ему нравилось, что я спорю, считаю, торгуюсь. Он говорил: «Ты родилась не в том теле, Катарина. Из тебя вышел бы отличный шкипер».

Она замолчала и поставила чашку на блюдце.

— Я не хочу снова замуж, Бертран. Я хочу сохранить дом, который он мне оставил, и умереть в нём вдовой с двадцатью кошками.

— Кошками?

— Это преувеличение. Я не люблю кошек. И дом мне сохранить не удастся.

Я смотрел на неё. Она говорила это спокойно, без надрыва, без жалости к себе. Просто раскладывала свою жизнь по полкам, как книги в шкафу.

— Я помогу вам сохранить ваш дом, — сказал я.

Она подняла на меня глаза.

— Зачем?

— Потому что вы мне нравитесь, — сказал я. — И я хорошо считаю.

Она долго смотрела на меня, потом кивнула.

— Хорошо. Тогда считайте.

Через два дня я принёс ей список. Семь пунктов, от оценки оставшихся книг до переговоров с кредиторами. Я расписал, сколько можно выручить, сколько отдать, сколько оставить на жизнь. Вывел баланс.

Она прочитала, перечитала, подняла на меня глаза.

— Это реально?

— Да.

Она смотрела на листок, и пальцы её чуть дрожали, впервые за всё время.

— Я думала, мне придётся продать дом через полгода, — сказала она тихо. — Уже почти смирилась.

— Не придётся.

Она смотрела на меня долго, очень долго. Потом протянула руку через стол.

— Спасибо, — сказала она.

Пожатие было твёрдым, без кокетливой слабости. Я не отпускал её руку дольше, чем требовали приличия. Она не отнимала.

За окном темнел канал. Где-то на Слотердейке Анри Дюпон кормил голубей. На Брейстрат Жак Левассёр пил пиво и гремел ключами. А я сидел в гостиной вдовы капитана, держал её за руку и думал о том, что мои планы, возможно, только что пошли прахом.

Мы вошли в северное крыло Стадхёйса через боковой вход, мимо стражника, который грыз яблоко и даже не взглянул на нас. Шаги Жака Левассёра гремели по каменным плитам, и я слышал, как этот звук летит вперёд, отражается от стен, возвращается эхом. Навстречу попался писарь с охапкой папок, перевязанных бечёвкой. Он посторонился, пропуская нас.

— Не отставай, — бросил Жак, не оборачиваясь.

Я прибавил шагу. Канцелярия городского секретаря оказалась в самом конце коридора. Дверь была обита тёмной кожей, с медной ручкой, отполированной до блеска тысячами ладоней. Жак постучал два раза, выдержал паузу и толкнул створку.

Холодное величие. Так в двух словах можно было описать интерьер канцелярии. Свет падал косыми столбами, в которых лениво кружилась пыль. Стекла слегка дребезжали под амстердамским дождём. Внутри всё было погружено в сизые сумерки, которые разгоняли лишь свечи на столах.

В центре за огромным дубовым столом сидел благородный господин городской секретарь. Его чёрный камзол почти сливался с тенью, и на этом фоне ослепительно белел жёсткий воротник, заставлявший его держать голову прямо и неподвижно.