Книга 1636. Гайд по выживанию, страница 121 – Ник Савельев

В конторе всё шло своим чередом. Жак был болтлив, я молча кивал. Голуби летали туда и обратно, письма доставлялись вовремя. Механизм работал без моего участия. Я понял это в один из дней, когда задержался вечером в таверне дольше обычного. Пришёл домой, лёг, закрыл глаза и вдруг осознал — если я не приду в контору завтра, ничего не изменится. Жак разберёт почту, голуби улетят по расписанию. Я был лишним. Пустым местом.

Я пролежал до утра, глядя в потолок, и к рассвету понял, что так дальше нельзя. Пустота внутри стала слишком большой, и если её не заполнить, она начнёт заполняться сама — чем-то тяжёлым, липким, в чём можно утонуть, как в болоте.

Утром я умылся холодной водой, побрился, надел чистую рубашку. В отражении в тазу с водой на меня смотрел чужой человек — гладкий, аккуратный, никакой. Я подмигнул ему и пошёл вниз. В конторе я предупредил Жака, что сегодня отлучусь, собрал походную сумку, арендовал на постоялом дворе лошадь за десять су, и отправился за город.

Льеж остался за спиной. Дорога сразу пошла вверх. Позади, в низине, ещё виднелся Маас, а впереди уже открывалось плато. Воздух здесь был другим — чистым, с горьковатым запахом полыни и влажной земли. Первые деревни попадались часто. Сен-Николя, Грас-Олонь — серые дома из местного камня, тесные дворики, собаки, бросающиеся под копыта. Крестьяне останавливались, провожали меня взглядами. Я не оборачивался, и пришпорил коня, когда дорога стала шире.

К Эрву я добрался, когда солнце поднялось уже высоко. Городок лежал на вершине холма, и его церковь с высокой башней, увенчанной кривым шпилем, была видна издалека. Я не стал задерживаться. Остановился только у колодца, чтобы напоить коня, и спросил у старухи, правильной ли дорогой иду в Болланд. Она кивнула, показала морщинистой рукой на северо-восток, где за полями темнела полоса леса.

Дальше начался спуск. Лошадь ступала осторожнее, норовила придержать шаг, дорога сужалась, петляя между живыми изгородями, и ныряла в тенистые рощи. Плато осталось наверху. Теперь меня окружал лес — не тот, глухой и дремучий, что дальше, к Арденнам, а перемежающийся полянами, на которых паслись коровы. Деревья смыкались над головой, и солнечные блики падали на дорогу.

Я знал, что где-то здесь должен быть крест. Мне говорили о нём в Льеже. Такие ставят в память об убитом, мол, неспокойное место. И действительно, когда дорога сделала резкий поворот вправо и пошла вниз по склону оврага, я его увидел. Старый камень с выбитыми буквами, под ним — несколько засохших цветов. Кто был этот Жан Фламен, за что его убили здесь, в лесной чаще, в февральскую стужу? Я не знал.

Дальше дорога втянулась в ущелье. Справа и слева поднимались крутые, поросшие лесом склоны, а на дне, рядом с путём, зашумел ручей. Это была Бервинна, или, может, её приток. Вода быстро бежала по каменистому руслу, и воздух стал прохладным, почти сырым. Ветви нависали так низко, что приходилось пригибаться, и на мгновение мне почудилось, что я въезжаю в зеленый туннель.

Потом деревья расступились и Болланд открылся внезапно, как картинка в детской книжке. Я выехал на мост, перекинутый через ручей, и увидел всё сразу — мельницу с большим колесом, серые стены замка с круглыми башнями, ров, в котором стояла тёмная вода, а за ним — монастырские строения из кирпича и известняка, аккуратные, с черепичными крышами. Церковь стояла чуть поодаль, белая, невысокая, с приземистой колокольней. Дорога заняла пару часов.