Книга 1636. Гайд по выживанию, страница 122 – Ник Савельев

Я спешился у въезда в деревню, прошёл мимо замковых ворот, где старик чинил упряжь, и спросил, где найти управляющего. Тот молча указал на дом под самой стеной — низкое здание с дверью, выкрашенной в зелёное.

Управляющий, плотный мужчина с седеющей бородой, говорил по-французски с сильным валлонским акцентом, но меня понял. Я назвался торговцем из Льежа, сказал, что ищу покоя на месяц, что в городе шум, духота и беспокойно. Он усмехнулся, окинул взглядом мою лошадь, седло, сапоги, но спорить не стал. Свободный дом был — некая вдова Фаберт умерла зимой, наследники жили в Льеже, и не спешили продавать. Пять гульденов за месяц, вода из колодца во дворе. Если придут люди сеньора за постойной повинностью — надо сослаться на управляющего, он подтвердит, что дом сдан и налог уплачен.

Я отсчитал монеты, он дал ключ — тяжёлый, железный, с длинной бородкой. Дом стоял на краю деревни, у самой дороги, что спускалась к ручью. Две комнаты, каменный очаг, стол, лавка, в углу — старый тюфяк, набитый соломой. На окне — ставни, которые можно запереть изнутри.

Я завёл коня в сарай за домом, засыпал овса, натаскал воды из колодца. Потом сел на пороге, достал из сумки хлеб с сыром, фляжку с пивом. Я подумал, что в доме вдовы Фаберт никто не спросит меня, в какую церковь я хожу, и не будет зазывать к вечерней молитве. И что это, пожалуй, лучшее пристанище, какое можно было найти. К вечеру я вернулся обратно.

Жара не спадала, а только набирала силу, и к полудню Льеж превращался в раскалённую сковородку. Я сидел в конторе с расстёгнутым воротом, смотрел, как Жак вытирает пот со лба тыльной стороной ладони, и думал о Болланде. О прохладе, что стояла в ущелье, о ручье, который шумел под мостом, о толстых стенах дома вдовы Фаберт, где даже в самый жаркий час держалась сырая, спасительная тень.

Я завёл новую привычку — после обеда, когда город замирал и даже мухи, казалось, засыпали на лету, я бросал контору, оставлял Жака разбирать накладные и ехал. Не каждый день, через два на третий, но регулярно, как по расписанию. Жак провожал меня взглядом, но ни разу не спросил, куда я направляюсь. Он только кивал, когда я говорил «буду поздно», и возвращался к бумагам. Мне было всё равно, что он думает. Пусть думает что хочет. Пусть доносит кому надо. Я ехал не ради тайны, я ехал ради тишины.

Дорога уже не казалась длинной. Лошадь знала её почти так же хорошо, как я. Мы выезжали за город, поднимались на плато, где воздух становился чище, а потом ныряли в лес, и жара отступала, превращаясь в приятное тепло. Я научился не думать в эти часы. Не прокручивать в голове разговоры с ван Лооном, не гадать, когда наступит тот самый «потом», о котором он говорил. Я просто ехал, смотрел на дорогу, на деревья, на небо, которое здесь, над лесом, казалось выше, чем в Льеже.

В доме вдовы Фаберт меня никто не ждал. Я сам этого хотел. Я открывал дверь своим ключом, заводил коня в сарай, наливал воды в корыто. Потом сидел на пороге, смотрел, как солнце уходит за замковую стену, как тени удлиняются, заполняют двор, подбираются к крыльцу. Иногда я брал с собой книгу, но не читал. Просто держал её в руках, чтобы было чем занять пальцы. Я уезжал, когда солнце начинало клониться к кромке леса и жара спадала окончательно, и возвращался в Льеж уже в сумерках.