Книга 1636. Гайд по выживанию, страница 118 – Ник Савельев

Он повернулся ко мне, и в его глазах я не увидел ни страха, ни расчёта. Я увидел усталость.

— Мы с вами, Бертран, люди простые, — сказал он. — Мы хотим, чтобы письма доходили вовремя, чтобы товар не портился в дороге, чтобы клиенты платили в срок. Это наша жизнь. Но сейчас она зависит от того, что делают другие. Солдаты, генералы, принцы. И это неправильно.

Он помолчал. Ветер шевелил его седые волосы, он просто стоял, щурился на солнце.

— Есть люди, — продолжил он, — которые считают, что с этим надо что-то делать. Что купцы не должны сидеть и ждать, пока их раздавят. Что мы можем сами решать свою судьбу. И я с ними согласен.

Он снова повернулся ко мне, и теперь в его глазах появилось то, что я не сразу распознал. Решимость. Спокойная, ровная, как этот летний день.

— Я собираюсь участвовать в этом, Бертран, — сказал он. — В том, что будет дальше. В том, что должно изменить всё. И я хочу, чтобы вы были рядом.

Я молчал. В голове было пусто — не от непонимания, а от того, что я всё понял слишком быстро. И потому, что слова были сказаны правильные.

— Я не знаю, что вы думаете обо мне, — продолжал ван Лоон. — И не знаю, что вы думаете о тех, с кем я связан. Но я знаю одно, вы человек дела. И ваша почта — это то, что может нам понадобиться. Не для писем. Для вестей. Для того, чтобы знать, что происходит там, пока мы здесь строим планы.

Он вздохнул, провёл рукой по лицу, и на мгновение мне показалось, что я вижу не старого купца, а человека, который только что принял решение, от которого уже нельзя отказаться.

— Я не требую от вас ответа сейчас, — сказал он. — Это серьёзное дело. Но я хочу, чтобы вы знали — я вам доверяю. Вы это доверие заслужили. И теперь я хочу, чтобы вы знали, кто я есть на самом деле.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни холода, ни давления. Было что-то другое. Тепло, может быть. Или надежда.

— Вы не боитесь? — спросил я. Это был единственный вопрос, который пришёл мне в голову.

Ван Лоон усмехнулся, и улыбка его была светлой, почти молодой.

— Боюсь, — сказал он. — Конечно, боюсь. Но больше я боюсь понять однажды, что я ничего не сделал. Когда всё шло коту под хвост, а я только смотрел.

Он хлопнул меня по плечу — легко, по-отечески.

— Подумайте, Бертран. Не торопитесь. Дело не ждёт, но несколько дней у вас есть.

Он повернулся и медленно пошёл вдоль набережной. Хазебрук бросил на меня короткий взгляд и двинулся следом.

Я остался стоять у парапета. Солнце светило мне в лицо, ветер трепал полы плаща, и в голове крутилась одна мысль — он раскрыл карты. Теперь я знаю. И знание — это не выбор. Это приговор.

Я смотрел на воду, на баржи, на чаек, на солнечные блики. И думал о том, что ван Лоон даже не спросил меня ни о чём. Ни о прошлом, ни о том, на чьей я стороне. Он просто сказал — я тебе доверяю. И теперь у меня есть два пути.

Ветер переменился, и стало тихо. Я развернулся и пошёл обратно в контору.

Через три дня я пришёл на улицу Ор-Шато. Утро было ясным, солнце только начинало припекать, но воздух ещё хранил свежесть, и тени от домов ложились на мостовую длинными, прохладными полосами. Я не стал стучать, слуга открыл сразу, будто меня ждали.

Ван Лоон сидел в гостиной у камина, огня не было. В руках он держал кружку с пивом, на столике рядом с ним лежали бумаги, но он не читал их, просто смотрел в окно, на улицу, где начинался новый день.