Книга Запретный плод. Невеста в залоге, страница 45 – Альма Смит

Тетя Люда оказалась не злой. Суровой, да. Но однажды, под утро, когда я, обессиленная, протирала последний стол, она поставила передо мной кружку с чаем и бутерброд с колбасой.

— Жри. Вид у тебя, как у покойника. Не помрешь тут на мне.

Я пробормотала спасибо и проглотила еду, почти не чувствуя вкуса. Это был первый акт человеческой, не требующей ничего взамен, доброты за долгое время. От этого в горле встал ком.

Я сняла угол в коммуналке в старом, разваливающемся доме. Моими соседями были такие же потерянные души — алкозник, вечно находящийся в запое, и пожилая женщина с кошками, которая разговаривала сама с собой. Комната была крошечной, с одним окном во двор-колодец, пропахшим плесенью и тлением. Но это было мое. Моя клетка. Моя берлога. Здесь меня никто не искал.

Ночью, возвращаясь с работы на рассвете, я иногда позволяла себе долгую дорогу через центр. Проходила мимо сияющих витрин, мимо того самого ресторана, где когда-то поскользнулась. Мимо его дома. Я не останавливалась. Просто шла, сгорбившись, в своих черных одеждах, и смотрела на эти маяки другой жизни, в которой я когда-то была посторонней, потом пленницей, а теперь стала призраком.

Я думала о нем. О Викторе. Что с ним? Исполнил ли он свою часть «сделки»? Удалился ли из жизни сына? Уехал? Или они как-то… выяснили отношения? Мысль о том, что они могут помириться, построив свою мужскую солидарность на костях моего характера, была невыносима. Но более невыносимой была мысль, что Макс так и останется с этой раной, с этой ненавистью к отцу. Парадоксальным образом, я не желала зла ни тому, ни другому. Я просто хотела, чтобы боль прекратилась. Для всех.

Однажды, это было уже через пару недель моей новой жизни, я увидела его. Не Виктора. Макса. Он выходил из дорогого клуба недалеко от того самого яхт-клуба. Он был не один. С ним была девушка. Высокая, стройная, с идеальной укладкой и холодной, модельной внешностью. Она смеялась, запрокинув голову, а он смотрел на нее тем же восхищенным, немного наивным взглядом, которым когда-то смотрел на меня. Но в этом взгляде теперь была иная глубина — что-то жесткое, надломленное. Он выглядел старше. И грубее. Как будто его мягкую сердцевину выскоблили и заменили на горькую, обожженную глину.

Я замерла в тени подъезда, в двадцати метрах от него. Сердце не заколотилось, не ушло в пятки. Оно просто тяжело, глухо качнулось в груди, как маятник в старой, остановившейся башне. Я смотрела, как он помогает той девушке сесть в такси, как на прощание целует ее в щеку. Он был жив. Он двигался дальше. Без меня.

В этот момент я поняла самую страшную вещь. Я не чувствовала ни ревности, ни тоски. Я чувствовала… отстраненное сожаление. Как будто наблюдала за героем грустного фильма, судьба которого меня тронула, но не задела лично. Он перестал быть моим Максом. Он стал просто Максом Федоровым, сыном человека, с которым у меня была… история. Этот разрыв, эта окончательная отчужденность были страшнее любой ненависти. Это значило, что я умерла для него. И он — для меня.

Я повернулась и пошла прочь. В сторону своего района, своей закусочной, своей комнаты с запахом плесени. И впервые за все это время я не плакала. Во мне не было слез. Была только усталость. Бесконечная, костная усталость.