Книга Запретный плод. Невеста в залоге, страница 43 – Альма Смит

Я повернулась и пошла прочь от воды. Навстречу утру, в котором не было ни его, ни Макса. Только я. И это было самым страшным, что со мной происходило за все это время.

Первые несколько дней свободы были похожи на жизнь после клинической смерти. Мир существовал за толстым слоем стекла — я видела его, но не слышала и не чувствовала. Я не вернулась в общагу. Мысль о том, чтобы встретить там Катю, ответить на ее вопросы, увидеть вещи Макса, которые он мог оставить, вызывала панический ужас. Я сняла самый дешевый номер в гостинице для дальнобойщиков на окраине города. Комната пахла сыростью, табачным дымом и отчаянием. Я платила за сутки вперед деньгами, которые копила на «свадебное платье». Ирония была горькой и абсолютной.

Я не включала телефон. Он лежал в сумке, мертвый груз. Я боялась увидеть сотни пропущенных звонков от Макса, от Кати, от неизвестных номеров. Боялась смс — проклятий, мольб, вопросов. Боялась, что там будет пустота. И то, и другое убивало бы по-своему. Лучше ничего. Лучше тишина.

Я почти не спала. Когда закрывала глаза, передо мной вставали картины-воспоминания, острые и яркие, как вспышки магния. Глаза Макса в тот последний звонок — не глаза, а раны. Лицо Виктора в момент, когда он сказал «исчезни» — каменная маска, под которой, я знала, бушевало цунами, но для меня уже не было в этом ни капли тепла. Я металась на жестком матрасе, вставала, пила воду из-под крана, смотрела в потрескавшееся зеркало на свое бледное, осунувшееся отражение. Кто это? Узница, сбежавшая из тюрьмы? Или тюремщик, потерявший смысл жизни без своего заключенного?

Голод пришел на третий день — тупой, физический, настойчивый. Он вытащил меня на улицу. Я купила в ближайшем круглосуточном магазине самую дешевую еду — батон, пачку сыра, йогурт. Девушка за кассой, моя ровесница, с ярко-синими волосами и скучающим взглядом, бросила на меня оценивающий взгляд — потрепанные джинсы, мятый свитер, пустые глаза. Я видела, как она мысленно ставит мне диагноз: «наркоманка» или «сбежавшая из психушки». И, возможно, была недалека от истины. Я была зависима. И я была безумна. Просто моим наркотиком был человек. А психушкой — целая жизнь.

На четвертый день я включила телефон. Он взорвался вибрацией и звуковыми оповещениями. Десятки пропущенных вызовов. От Макса. От Кати. От незнакомых номеров (его друзья? родители?). Голосовые сообщения. Я не слушала. Я открыла смс.

Первые от Макса были полны боли и непонимания: «Алиса, где ты? Позвони, пожалуйста, мы должны поговорить. Я не сержусь, просто не понимаю». Потом тон менялся: «Ты что, вообще не собираешься объясняться? Это же просто трусость!» Потом приходили обвинения: «Я знаю, что ты с ним. Ты всегда была продажной дрянью, просто хорошо маскировалась». И, наконец, последнее, отправленное вчера: «Отец все рассказал. Как ты его соблазняла, шантажировала, вымогала деньги. Я тебя презираю. Если появишься в моем поле зрения, я не отвечаю за себя. И не вздумай кому-то рассказывать свою ложь. Все и так знают правду».

Я прочитала это и медленно опустилась на краешек кровати. Правда. Какая правда? Версия Виктора. Та самая, где я — коварная соблазнительница, а он — жертва моего манипулятивного гения. Он сделал именно то, что обещал: взял весь огонь на себя, но предварительно облив меня горючей смесью лжи, чтобы ненависть ко мне была абсолютной и не оставляла места сомнениям. Это был гениальный ход. Жестокий, циничный и абсолютно в его стиле. Он спасал наши с ним шкуры, но для этого ему нужно было навсегда похоронить в Максе того ангела, которым тот меня считал. И он это сделал.