Книга Развод в 40. Запас прочности. Компаньонка, страница 15 – Альма Смит

Она не сказала ни слова. Просто медленно, очень выразительно подняла руку, указала на дверь палаты, а потом — в сторону выхода. Ее жест был настолько красноречивым, полным такого немого, уничтожающего презрения, что Марат на миг оторопел. Даже он не ожидал такой реакции.

— Ты… обдумай, — бросил он уже на ходу, беря Карину под локоть и увлекая за собой. Их шаги затихли в коридоре.

Зоя осталась одна в пустой палате. Дышала тяжело и редко. В ушах стоял звон. Перед глазами — лицо мальчика. Серьезные, Маратовы глаза.

И тогда, в ледяной тишине, окутанной запахом смерти и больничного антисептика, решение пришло. Не из отчаяния. Из той самой ледяной ярости, что теперь была ее единственным топливом.

Он хочет, чтобы она ухаживала за его новой тещей? Хочет купить ее агонию, превратить в прислугу при своей новой, идеальной жизни?

Хорошо.

Она войдет в этот дом. Она станет его самым большим кошмаром. Не истеричкой, не жертвой. Тихим, неуловимым напоминанием. Тенью, которую не вывести. Она примет его циничные деньги. И использует их, чтобы отстроить свою жизнь. Кирпичик за кирпичиком.

Она посмотрела на пустую кровать, где еще недавно лежала Анна Викторовна.

«Простите, — мысленно сказала она. — Но это война. И я только что приняла в ней первое решение».

Она выключила свет в палате и вышла, закрыв дверь с тихим щелчком.

Через три дня после той ночи Зоя стояла у подъезда элитного жилого комплекса «Северная башня». Дождь со снегом мелко сеял с неба, превращаясь в холодную, липкую кашу под ногами. Она держала в руках не цветы — их она отправила заранее в ритуальный агентство, — а небольшую, но тяжелую сумку. Внутри лежали две вещи: распечатанный трудовой договор, который накануне прислал адвокат Марата, и конверт с ее экземпляром бракоразводного соглашения.

Похороны прошли в той же ледяной, деловой атмосфере, в какой умерла Анна Викторовна. Маленькая часовня, горстка старых коллег и соседей, Марат, сжатый и молчаливый, Карина, державшаяся в тени с Марком. Зоя стояла в стороне. Их взгляды не встречались. Когда гроб опускали в землю, она бросила горсть земли не поверх него, а в сторону — как будто отпуская не тело, а свою последнюю привязанность к этому семейству. Марат это заметил. Его взгляд на мгновение стал колючим, оценивающим. Она выдержала его, не отвечая, а потом развернулась и ушла, не дожидаясь конца церемонии.

Теперь она была здесь. По приглашению. По договору. В доме матери женщины, разрушившей ее жизнь.

Консьерж в безупречной ливрее, бросив взгляд на ее имя в списке, пропустил ее с вежливой, но холодной улыбкой. Лифт бесшумно поднял ее на двадцатый этаж. Дверь была уже приоткрыта.

Зоя вошла. Первое, что ее поразило, — тишина. Глухая, глубокая, звукопоглощающая тишина дорогих материалов. И свет. Огромные панорамные окна от пола до потолка, несмотря на хмурый день, заливали пространство серым, рассеянным сиянием. Пространство было выдержано в стиле «современная классика»: светлый паркет, гладкие стены цвета слоновой кости, дорогая, но сдержанная мебель. Ничего лишнего. Ничего живого. Ни одной семейной фотографии, ни безделушки, выбивающейся из стиля. Казалось, здесь не живут, а снимают рекламу для глянцевого журнала.

— Проходите, — раздался голос из глубины гостиной.