Книга Развод в 40. Запас прочности. Компаньонка, страница 1 – Альма Смит

Тишина в квартире была густой, липкой, как сироп. Не хорошей, умиротворяющей тишиной, а той, что висит между словами, которые не хотят говорить, но уже вот-вот сорвутся. Зоя вытерла руки о полотенце с выцветшим ситцевым узором и прислушалась. Из гостиной доносился ровный, методичный стук: палец по стеклу. Марат ждал.

Он редко приходил домой раньше десяти. А сейчас было восемь, и она только закончила мыть посуду после ужина, который ела одна. Рыба с овощами на пару. Диетично, скучно, полезно. Как и большая часть ее жизни последних лет.

Она поправила прядь волос, упавшую на лоб, и застегнула верхнюю пуговицу старого, но мягкого домашнего кардигана. Зачем — не знала. Просто чувствовала необходимость в броне.

Он сидел в своем кожаном кресле у окна, спиной к вечернему городу, тонувшему в рыжем свете фонарей. Не работал за ноутбуком, не смотрел новости. Просто сидел. И курил. Плотный, сладковатый дым дорогой кубинской сигары кольцами уплывал к потолку. Он разрешал себе это теперь дома. Раньше курил только на балконе, потом — в кабинете с мощной вытяжкой. Правила менялись. Постепенно, почти незаметно.

— Ты поел? — спросила Зоя, останавливаясь на пороге. Ее голос прозвучал неестественно громко в этой давящей тишине.

Марат медленно повернул голову. Его лицо, еще недавно казавшееся ей таким родным и живым — с морщинками у глаз от смеха, которые она любила целовать, — теперь было словно высечено из гранита. Холодным, отполированным инструментом.

— Нет, — ответил он просто. И добавил, сделав небольшую паузу, растягивая момент: — Я сегодня не голоден.

Он пристально смотрел на нее. Взгляд скользил сверху вниз: по стоптанным замшевым тапочкам, по потертым джинсам, по кардигану, по ее рукам, сложенным на груди в защитном жесте. Останавливался на лице. Она невольно коснулась пальцами кожи под глазами — тонкой, с легкой сеточкой морщин, которую уже не скрывал тональный крем. Она не красилась дома.

— Ты знаешь, какая разница между молодой женщиной и… не молодой? — спросил он вдруг, отрывисто. Вопрос повис в воздухе, как удар плетью до щелчка.

Зоя почувствовала, как холодеют кончики пальцев.

— Марат, что…

— Запах, — перебил он. Голос был ровным, без эмоций, как у врача, констатирующего неизлечимый диагноз. — Вот в чем разница. У тебя сейчас запах… ваты. Больничной. Или бабушкиного комода с нафталином. Запах старости, Зоя. Затхлости. Ты им пропиталась. Им дышишь.

Слова падали по одному, тяжелые, тупые, проламывая наспех сооруженные заслоны. Мир в гостиной закачался, поплыл краями. Зоя ухватилась за дверной косяк, ощущая под пальцами шершавую краску.

— Что ты несешь? — выдохнула она. Голос сорвался, стал сиплым, чужим. — Ты пил?

Он усмехнулся коротко, беззвучно. Поднялся с кресла. Он всегда был крупным, широкоплечим, но сейчас казался громадным, заполняющим собой все пространство комнаты. Подошел ближе. Она почуяла знакомый, дорогой парфюм с нотками сандала и кожи, перебитый сейчас резкой сладостью табака.

— Я совершенно трезв. И наконец-то зряч. Я просто устал от этого запаха, Зоя. От запаха прошлого. От запаха… материнства без детей. От заботы, которая давно превратилась в рутину. Ты стала фоном. Тихим, удобным, выцветшим фоном моей жизни.

Каждое слово было иглой. Острой, отравленной.