Книга Бывшие. Второй раз не сбежишь!, страница 34 – Дана Дейл

— Я не люблю решать вопросы силой, поэтому, сейчас оторвешь свою задницу и пойдешь за мной.

Он нависает надо мной, вдавливая в столешницу всем телом, близко, враждебно, как каменная глыба с намерением. Его пальцы сжимают моё предплечье, грубо, без права на отступление. Меня затопляет волна, то ли ярости, то ли чистого адреналина, дикого и неконтролируемого. И вдруг, всё размыто. Как будто тело действует само, без согласования с мозгом. Я даже не поняла, в какой момент пальцы нырнули в рукав и нащупали там холодное остриё. Только почувствовала, как ладонь резко выныривает и резким, отчаянным движением врезается в его бок. Хруст ткани. Звук порванной куртки. Шило проходит сквозь байку, как сквозь бумагу. Всё замирает на долю секунды. Даже воздух становится вязким. И я не знаю, кого больше бояться, его или себя в данную минуту.

— Как легко перейти грань... Правда? Вчера тачку разрисовала, а сегодня пырнула мента.

Шипит и морщится от колкой боли.

— Гер…

Смотрю на его куртку, и всё будто в замедленном кадре, кровь. Настоящая, тёплая, густая. Расплывается пятном по ткани, как будто реальность решила доказать, что всё это уже не шутки. Тело моментально бросает в жар. Лоб вспыхивает, ладони леденеют. Горло сдавливает так, будто внутри застрял крик, и не выходит ни звука, ни воздуха. Я не дышу. Не могу. Страх врывается волной, ледяной, стремительной, и сносит всё. Господи… Мои руки. Они в крови. Его крови. Что я сделала? Герман сгибается, корчится от боли, как подрубленное дерево, а я, будто сорвавшаяся с цепи, начинаю метаться по кабинету. Без цели, без логики, с одной мыслью, аптечка. Я же видела её, точно помню, на верхней полке, в каком-то ящике. Руками хватаюсь за всё подряд, сношу какие-то бумаги, отчёты, какие-то карандаши летят на пол, что-то грохочет. Всё сбилось, смешалось, мир сжался до одного действия, найти эту чёртову аптечку и попытаться всё исправить.

— Подожди пожалуйста... Сейчас... Сейчас я помогу.

Горькие слёзы катятся сами, как будто глаза решили, раз ты не в состоянии что-то понять, плачь, может, станет легче. Мой поступок перестаёт быть сценой из кино, он превращается в кошмар наяву, от которого не отмотать назад. Аптечка нашлась как-то автоматически, будто меня туда вела неосознанная паника. Я кое-как усадила его на кресло, Герман стиснул зубы, лицо побелело, но он не проронил ни слова. Куртка липла к телу, и когда я попыталась закатать её, ткань будто держалась на одной крови. Кровь… Она не останавливается. Секунда, и пятно растёт. Ещё секунда, оно уже на моей коже. А руки… Дрожат, словно я стою на сквозняке между паникой и истерикой. Пальцы цепляются за крышку перекиси, но она будто нарочно ускользает. Не слушаются. Совсем.

— Открывайся давай.

Я хочу помочь, спасти, а тело не подчиняется. И только одна мысль стучит в голове, «Дура! Что ты сделала?!»

— Да ладно тебе... Добавь ещё удар и беги, ты же этого добивалась.

— Я не хотела, слышишь?! Не хотела!

Слёзы катятся, но я стираю их окровавленными ладонями, будто этим могу хоть как-то очиститься. Пальцы дрожат, наручники мешают до ужаса, но я всё-таки вскрываю злополучную перекись. Пшик. Запах знакомый, злой, словно сам спирт осуждает. Руки не слушаются, бинт путается, но я делаю всё, что могу. Сквозь панику, сквозь липкую вину, я как-то ухитряюсь перебинтовать его. Его пресс под моими пальцами, горячий, напряжённый, как будто сам пытается остановить кровь. А я только мямлю, потерпи, пожалуйста, потерпи… Сердце колотит так, будто хочет вырваться наружу, спастись первым. Удары отдаются в рёбра, эхом по позвоночнику. И всё это время между нами стоит тишина. Мрачная, вязкая. Герман смотрит на рану. А потом, на меня. Из-под бровей. Тяжело. Густо. Его взгляд не просто злой, он режет. Без слов, без крика. И хуже всего то, что я не могу его винить.