Книга Цельсиус, страница 133 – Андрей Гуртовенко

Я разделась и залезла к нему под одеяло.

А в четыре утра случился кошмар. Никита резко, со стоном проснулся. Я тоже открыла глаза. Посмотрела на него. И рывком села на кровати.

Я так и не смогла понять, что это такое. Неужели все-таки вирус? На Никиту было страшно смотреть. Его трясло так, что я поначалу приняла его дрожь за нервный припадок. И даже не решилась рассказать ему про температуру. Про то, что градусник показал 33,8 градуса Цельсия. Да Никита все равно бы не понял, о чем я говорю. Временами он вообще проваливался в какое-то подобие забытья. Не совсем представлял, где он и с кем.

И еще он очень ослаб. Как-то вот так сразу.

Конечно же, я растерялась. Ужасно. Да и кто бы не растерялся? А затем начала метаться, хватаясь за несколько вещей сразу. В странной надежде компенсировать таким образом свой изначальный ступор.

Первым делом я его переодела. Стянула с него джинсы и футболку. Отыскала в сумке, с которой хожу на фитнес, согревающий крем. Натерла ему руки и ноги. Принесла из гардеробной шерстяной спортивный костюм и теплые носки. Он даже не сопротивлялся. Мое хрупкое-хрупкое счастье. Все будет хорошо, вот увидишь.

Я снова уложила Никиту в постель. Укутала его в два одеяла. Ушла на кухню. Приготовила чай с облепихой, малиной и лимоном. Потом долго отпаивала его с ложечки. Будто беспомощного новорожденного олененка. Которого повсюду подстерегает злая, выколачивающая душу дрожь. После чая помогла ему добрести до туалета. И почти сразу после этого – с небольшими промежутками – еще два раза.

Нужно было вызывать неотложку. Хотя мне очень не хотелось этого делать. Не хотелось встречаться с хамоватыми, все повидавшими медицинскими работниками. На ненавистном для них ночном дежурстве. К тому же с такими симптомами Никиту вполне ведь могли и госпитализировать. В те же Боткинские бараки. Черт, черт, черт…

Я подошла к кровати и увидела, что Никита затих. Задремал. Мои усилия не пропали даром. Если повезет, он проспит до утра. А утром я сама отвезу его в частную клинику.

Я убавила освещение до минимума. Сняла с себя одежду. И забралась под одеяло. Осторожно прикоснулась к его напряженному телу. Никита на несколько мгновений выпал из своего забытья. Попытался отстраниться. Забормотал – невнятно, сквозь сон – что боится меня заразить.

Я затихла рядом с ним и слушала. Пыталась определить цвет его неглубокого дыхания. Цвет моей неподвижности. Моей боязни пошевелиться. Цвет сумрака в спальне вокруг меня – чернильный, аметистовый, сливовый, кофейный. Каштановый, графитовый, алюминиевый, стальной…

И чуть позже, спустя несколько минут – цвет сновидений, обступивших наши тела.

Никита лежит рядом со мной на правом боку. Сон его крепок. Я откуда-то знаю, что крепок. Я осторожно разворачиваю его на спину. Не потревожив. Не нарушив ритма дыхания. Не удлинив ни одного его вдоха. Не оборвав ни единого выдоха. Я раздеваю его. Полностью, догола. Его кожа прохладная. И какая-то… немного скользкая на ощупь. Это едва заметно. Но достаточно для моего беспокойства. Но это не все. Я внимательно осматриваю спящего Никиту с ног до головы. И мне не нравится то, что я вижу. Раньше он был красным и желто-оранжевым. Но теперь это уже не основные цвета. Все изменилось. Кто-то подмешал в него холодных синих оттенков. Кобальт. Берлинская лазурь. Серая пейна. Но самое страшное – у него на груди. Там вообще больше нет желтого с красным. Только синий. Переходящий в лиловый. Местами проступает даже фиолетовый, почти чернильный.