Книга Цельсиус, страница 132 – Андрей Гуртовенко

— Але, Никитос! – Гриша коснулся моей руки, и я, вздрогнув, посмотрел на него – пар из его рта больше не шел, и наш стол опять стал обыденно деревянным.

Я поднялся, еще раз с опаской огляделся по сторонам, даже как бы ненароком прикоснулся к шероховатой поверхности столешницы и сказал, что мне пора.

— Маме привет передавай, когда ее увидишь. – Я поколебался пару мгновений и добавил: – И отцу тоже.

— Тебя подвезти? – Брат тоже поднялся и теперь стоял напротив меня, опираясь рукой на все тот же ставший опять деревянным стол.

— Издеваешься? Ты сам еле-еле на ногах стоишь.

— Никитос, вообще-то у меня водитель. И уже давно.

Я почувствовал, как силы обреченно вытекают из меня, прямо под ноги, на потертый паркетный пол, оставляя мое тело один на один с неторопливо подходящими ко мне ознобом и дрожью. И тогда я сделал над собой последнее усилие, соорудив из того немногого, что у меня еще оставалось, беспечную широкую улыбку:

— Не, Гриш, спасибо, я как-нибудь сам. И вообще, это будет как-то… Некаршерно.

У меня появились друзья среди однокурсников. Я познакомилась с ними в первые дни занятий в Академии художеств. Но только совсем недавно поняла, что мы группа. Замкнутый круг личностей. Симпатия похожа на притяжение. И одновременно на защитное поле. Для всех остальных. Для посторонних.

Мне было комфортно в моей группе. Мне нравилось, что с моими новыми друзьями можно было просто быть. Сидеть где-нибудь в кафе. Или в баре. И просто болтать. Обсуждать то, что по-настоящему интересно. Всем нам. Обмениваться информацией. Книгами. Знаниями. И секретами. Маленькими секретами о крупных фактурных мазках. О выпуклом отражении солнца в чайной ложечке, лежащей на столе. О градациях желтого и серо-черного на самой границе тени. О дрожании темно-синего и голубого на линии горизонта. О принципиальной неточности фотографий. О тонкой настройке внутренних весов. Об остаточных аберрациях света за опущенными веками. О длительности первого впечатления. О необходимости наблюдать. Смотреть, вглядываться, проникать всеми силами в цвет. Чувствовать его. Обонять. Осязать. Взвешивать. Слышать. Переживать.

В тот день после занятий я неожиданно для себя очутилась в пабе. Даже не помню, кто из нас это предложил. Я позвонила Никите, хотела предупредить его, что задержусь. Но он не взял трубку.

Беспокоиться я начала только через пару часов. Никита мне так и не перезвонил. Я набрала его еще раз: длинные гудки. Я попрощалась с ребятами и поехала домой.

В квартире стояла тишина. Но не мертвая, нет. Вполне обычное, чуть усталое умиротворение. Я бросила куртку с сумкой в прихожей. И, стаскивая на ходу обувь, сразу же отправилась в спальню. Я почему-то была уверена, что Никита именно там – слишком уж сонным был воздух в квартире.

Он лежал на кровати. Скрючившийся. И почему-то одетый. Плотная джинсовая ткань цвета индиго выглядывала из-под небрежно натянутого одеяла. Я подошла к изголовью кровати, наклонилась к его лицу. К его бледным, слегка заострившимся скулам. Провела ладонью по спутавшейся на лбу челке. Прикоснулась к его щеке, показавшейся мне непривычно холодной. Я прислушалась к его дыханию – учащенному, неровному, неглубокому. Как будто Никита прямо сейчас в своем неведомом сне гнался за кем-то. Или, наоборот, убегал от погони.