Книга Цельсиус, страница 128 – Андрей Гуртовенко

Я задержала дыхание – все было готово к представлению. Оставалось только поднять занавес. Сделать последний шаг. Я почувствовала волнение. И вместе с тем страх, легкий и головокружительный. Я взялась за шторы. За плотную надежную ткань принятого решения. С секунду помедлила. И рывком развела руки в стороны.

Глыбы льда были правильной геометрической формы, простые, понятные и очень холодные – сфера, куб, параллелепипед, пирамида. Они казались невесомыми и беззвучно левитировали в пространстве, оставляя за собой тончайшую дымку конденсирующейся на заиндевелой поверхности влаги. Я, не отрываясь, наблюдал за их беспорядочным передвижением – время от времени летающие по спальне объекты ледяной стереометрии проходили в сантиметрах друг от друга, лишь чудом избегая столкновения, и это захватывающее дух беспокойство от практически неизбежного удара проходило через все мое тело, оседало во мне пеной облегчения, недолговечного и обманчивого. Наконец произошло то, чего я так опасался, – две светло-серые полупрозрачные глыбы не смогли разминуться и с силой врезались друг в друга, ледовый массив заскрежетал, пошел трещинами, мгновенно увлекая в них и меня, и мое сновидение. Я очнулся, скрючившись на кровати, – разбитый дрожью, больной, задыхающийся, на часах была половина седьмого утра, а в груди – осколки льда.

Я осторожно, стараясь не потревожить Жанну, поднялся с кровати и на бесчувственных ногах добрался до ванной. Там, в одном из зеркальных шкафчиков я отыскал градусник – белую полоску пластмассы с термостатическим наконечником, – включил его и сунул под мышку. Несколько утомительно длинных минут градусник молчал, озадаченно и настороженно, но затем все-таки издал троекратный сигнал: 35 градусов Цельсия.

Если это грипп, то очень странный. Я чувствовал привычные уже головокружение и слабость, ломоту в суставах и в шее, но сейчас к ним добавился озноб, перемежающийся приступами болезненного голода. Но самой неприятной была дрожь, она накатывала на меня все настойчивей и настойчивей, и пусть у меня пока получалось ее контролировать, я подозревал, что все это совсем ненадолго. Поэтому я постарался как можно скорее уйти в это утро из дома, мне не хотелось, чтобы Жанна видела меня в таком виде, а главное – я боялся ее заразить. Правда, полностью скрыть от нее свою странную низкотемпературную хворь не получилось – пару раз Жанна пристально рассматривала меня, словно пыталась понять, что же во мне изменилось. А когда я отказался ее целовать, она ожидаемо потребовала объяснений. И мой лепет про грипп и про то, что я простудился, был в одночасье сметен напором ее жадных губ и языка – Жанна заявила, что хочет меня всего, целиком, и это относится и к моим вирусам, и к моим микробам.

К тому времени, как я добрался до своей одинокой квартиры, мое состояние ухудшилось. Было ощущение, что во мне словно что-то захлопнулось, какая-то дверь, и это парадоксальным образом нарушило равновесие, пробило в груди глубокие бреши, и через них, через эти дыры с неровными рваными краями, в меня хлынул сначала озноб, а затем уже и само ее величество дрожь.

Дрожь наступала внезапно и на строго ограниченные периоды, словно представляла собой не приступы неведомой болезни, а какой-то новый изуверский способ тренировки мышц путем их быстрых и совершенно неконтролируемых сокращений. Впрочем, при желании в этом можно было даже рассмотреть послабление, некий компромисс, своего рода болезненную договоренность, ведь цикличность делала ситуацию предсказуемой, позволяла заранее рассчитать, когда ко мне в следующий раз придет онемение шеи и плеч и все, что за этим с неизбежностью следует: головокружение, апатия, слабость и боль, переходящая в крупного помола дрожание.