Книга Валенсийский режим, страница 3 – Борис Абрамов

Я признался, что давно не слушал себя без эха чужих мнений.

— Может, потому что ты постоянно выступаешь?

— А ты?

— А я отвечаю. И иногда забываю, что вопрос тоже надо любить.

Пока мы сидели, город включил свои мягкие ночники.

Мне пришла простая мысль: люди - это тоже места. У каждого города в человеке есть свой парк, свой собор, свой пляж.

Записал: «Катя - пляж ночью».

Мне все это нравилось своей честностью.

Утро у Хулио в академии.

Пахло мокрой резиной, выстиранными майками и надеждами. Они сушатся на солнце, как апельсиновые корки на окне. Мальчишки носились - у каждого под футболкой маленький моторчик.

Хулио стоял на бровке поля. Капитан корабля, который знает, где мели, а где рыба.

— Смотри. - Он кивнул на худого шныря с номером девять. - У него удар как у комара: малюсенький, но всегда в точку.

— И характер?

— Как у свежего хлеба. Хруст сверху, мягкость внутри.

Мы уселись на пластиковые стулья. Они всегда немножко хохочут, если плюхнуться без осторожности.

Мальчишки тренировали пас в одно касание. Иногда промахивались. Радовались, как будто мяч специально улетел - чтобы вернуть его с аплодисментами.

— Тут все про голы, - сказал Хулио. - А меня больше волнуют промахи. Гол - как салют. Громко и быстро. Промах - длинная дорога домой. Если ребёнок научится идти этой дорогой без слёз - вот это тренерская победа.

Я слушал. Ловил себя на том, что мне приятно быть статистом в чужом счастье. Не обязан вести программу, не обязан давать мнение.

Можно просто сидеть и жмуриться от солнца.

Кот, который впервые поверил подоконнику.

В перерыве девятка подошёл, выдохнул:

— Сеньор, вы кто?

— Я? Новый вид болельщика. Болею за ваше будущее.

Он улыбнулся так, что стало ясно: гол он сегодня забьёт не в ворота, а в память.

Мы шли к выходу.

— У меня тут правило, - сказал Хулио. - Кто не слушает - делает отжимания.

— И ты его соблюдаешь?

— Конечно. Я тоже иногда не слушаю. Тогда отжимаюсь первым.

Мне захотелось записать глупую, но верную мысль: «Счастливые взрослые - это дети, которых не отучили играть».

Днём зашли в Кафедральный собор.

Камень там не старый. Терпеливый. Умеет ждать, пока ты сообразишь, что разговоры в храмах лучше всего получаются шёпотом.

— Здесь восемьсот лет, - сказал Хулио, кивая на стены. - Сначала была мечеть. Потом перестроили. Город менял веру, как одежду по сезону. Камень остался тем же.

Мария-Хесус, куратор архивов, встретила нас у входа в башню Мигелете. Голос как бархатная закладка в книге: не бросается в глаза, но держит смысл.

— Эту башню строили сто лет, - сказала она. - Каждый каменщик знал, что не увидит её законченной. Но всё равно резал узоры так, будто его внук придёт проверять. Вот это и есть вера - не в Бога, а в продолжение.

— У вас хороший нос на странные находки.

Она тронула блокнот с инициалами «M-J».

— Знаете, что самое опасное в архивах?

— Пыль?

— Нет. Совпадения.

Она листала аккуратно. У букв коленки. Вполголоса объяснила: в городе ходит старая студенческая легенда про «чашу выбора». Мол, если человек слишком долго носит внутри чужие решения, чаша светится, когда он входит в собор.

Глупости? Конечно.

Но глупости - удобные ключи. Иногда открывают вполне настоящие двери.