Книга Валенсийский режим, страница 2 – Борис Абрамов

Ночью море на пляже было тёмным и честным.

Луна - нелепо огромной. Художник явно переборщил с масштабом, поленился исправлять.

Ветер напоминал: из одежды важнее всего смелость.

Мы зашли в воду. Всё смешалось - солёный вкус, смеющийся шёпот. Два ребёнка на спор пробуют небо.

Резвились нагишом. Без подмигивающих оговорок, без рубашек, с которыми прячут нерешительность. Вода смывала остатки чужих ожиданий. Мне не надо было казаться «интересным специалистом по жизни».

Было тепло. Было настоящее.

Я ловил Катино плечо, оно выскальзывало, возвращалось. Как ответ, который не надо выдавливать. Мы ныряли, всплывали. Луна ходила туда-сюда по гладкой спине воды, играла с нами в догонялки.

Если эротика похожа на музыку, то сегодня она звучала на чистой гитаре. Где-то на границе волн и кожи.

Наши поцелуи были не жаркими. Уверенными.

«Давай договоримся, что мы живые».

Никто не спешил доводить. Наоборот - растягивали такт.

Катя положила ладонь мне на грудь:

— Тук-тук. Кажется, он проснулся.

— Ты просто выключила будильник.

На обратной дороге молчали.

Иногда самый длинный разговор - тот, в котором не ищешь красивых слов.

В гостинице я начал было формулировать умные фразы - «это было важно», «я давно так не...» - но поймал себя: зачем?

Впервые за долгое время тишина была не паузой, а содержанием.

Утром Хулио потащил меня на блошиный рынок.

Пахло медью, бумагой и терпением. Я люблю такие места: вещи делают вид, будто просто лежат. На самом деле выбирают себе людей.

Взяли в руки старую записную книжку. Кожаная обложка, инициалы «M-J» на обороте. На полях - неразборчивые пометки.

Продавец уверял, что это «какой-то профессор».

Я знаю этот тип уверенности: фактов мало, продавать надо много.

Перевернул страницу. Замер.

На полях: «La Casera?» - с вопросительным знаком. Дата тридцатилетней давности.

Мелочь. Но меня кольнуло.

Вино с газировкой - как крючок, за который ловятся не только воспоминания, но и смыслы. Рядом эскиз чаши, над ней три точки. Подпись: «Где её держат - там и выбирают».

Я усмехнулся. Не о Граале ли речь? Смешливый профессор видел в газировке и вине метафору: будто tinto de verano - напиток выбора. Ты сам решаешь, сколько в тебе лёгкости и сколько серьёзности.

— Берём.

— Зачем тебе чужой блокнот?

— Чтобы дописать свою историю теми чернилами, которые ещё пахнут чужими пальцами.

Хулио кивнул. У него талант не спорить там, где уместно слушать.

Днём снова у Сержа. Он рассказывал - я уверен - совсем другую историю, чем вчера. Но с той же концовкой: «и вот заходит знаменитость...»

Я слушал не слова, а тембр.

Некоторые люди спасают мир тем, что умеют рассказывать о нём с аппетитом.

Уходя, отметил в блокноте: «Если Валенсия - это блюдо, то основа - аппетит к простому».

Вечером нашёл Катю на Рузафе.

— Знаешь, что значит «Рузафа»? - сказала она, пока мы шли. - Это тоже арабское слово. «Сад». Раньше тут были сады халифа, за стенами города. Восемьсот лет назад здесь росли апельсины и гранаты для королевского стола. А теперь - кафе, галереи, люди, которые пришли сюда за своим внутренним садом.

Она стояла у фотоарт-витрины, улыбалась снимку: луна висела низко над водой, как забытый шар. Мы пошли к Турии, сели на траву, обменялись короткими новостями. Кто звонит, кто пишет, кто мешает.