Книга Четыре дороги домой, страница 83 – Лебрута алей Ла

— Заткнись.

— Не могу. Я — твоя совесть. Совесть не затыкается. Она болтает. Постоянно. Особенно когда ты делаешь глупости. А ты делаешь глупости регулярно, так что мне работы непочатый край.

Паспортный контроль. Пограничник — молодой, усатый, скучающий. Смотрит в паспорт, потом на меня:

— Гиоргий Чиковани?

— Да.

— Давно не были на родине?

— Очень давно.

— Ну, гамарджоба. С возвращением.

Штамп. Стук. Проходите.

Прохожу. Медведь протискивается за мной, застревает в рамке металлоискателя, рамка пищит, охранники смотрят озадаченно — никого не видно, прибор сошёл с ума, небось.

— Ха! — торжествующе говорит медведь. — Я настолько крут, что даже железки меня чувствуют! Хотя видеть не могут. Это называется харизма.

— Это называется — ты жирный.

— Эй! Я не жирный, я — мускулистый! Просто мускулы покрыты мехом. И небольшой прослойкой. Для утепления. Я ж северный зверь.

Багаж. Забираю сумку. Одна сумка. Всё, что есть. Прошлое осталось там, в Москве, в ресторане «Тбилиси» на Патриарших, где несколько дней назад Гоги Джапаридзе умер от инфаркта.

План сработал идеально.

Утром вышел из дома, пока Лия спала. Поцеловал в висок. Она пробормотала что-то во сне, повернулась на бок. Хорошо. Легче так.

В ресторане — только Давид на кухне. Объяснил ему план. Давид слушал, глаза расширялись:

— Батоно, вы с ума сошли?

— Возможно. Поможешь?

— А если что-то пойдёт не так?

— Не пойдёт. Таблетка безопасная. Проверенная. Замедляет пульс, имитирует смерть на час. Потом отпускает. Ты позвонишь Лие, скажешь, что я упал за стойкой. Она приедет, вызовет скорую. Врачи констатируют. Увезут в морг. А я через пару часов очнусь, выберусь, исчезну. Понял?

— Понял. Но зачем?!

— Потому что это единственный способ освободить всех. Смерть — конец вопросов. Все смирятся. Поплачут. Пойдут дальше. Без меня.

Давид кивнул медленно:

— Вы странный человек, батоно. Но я помогу.

Принял таблетку. Лёг за стойкой. Мир поплыл. Сердце замедлилось. Холод пополз по телу.

Давид позвонил Лие.

Она приехала быстро. Вбежала. Увидела. Закричала. Трясла меня, плакала, вызвала скорую.

Я слышал её голос сквозь туман — отчаянный, ломающийся:

— Гоги! Гоги, проснись! Не уходи! Прошу!

Хотел обнять. Сказать: «Я здесь, всё хорошо». Не мог. Тело не слушалось.

Скорая приехала. Врачи проверили. Констатировали смерть. Увезли.

В морге очнулся через полтора часа. Холодильник. Темнота. Тишина. Сердце заработало. Резко. Больно. Задышал. Выбрался. Санитар спал в соседней комнате — повезло. Оделся. Ушёл.

Всё. Гоги Джапаридзе умер.

Гиоргий Чиковани родился.

— Знаешь, что самое смешное? — говорит медведь, доедая хинкали. — Ты так старался умереть красиво, а мог просто сказать правду. «Извините, девочки, я идиот, у меня четыре жизни, выбираю одну, остальным — пока». Больно? Да. Скандал? Огромный. Но честно. А ты выбрал лёгкий путь. Умер. Теперь они думают, ты герой. Несчастный покойник. Будут ставить свечки. А ты живой. Жуёшь хинкали. Ну, не ты, я. Но ты тоже мог бы.

— Я не мог по-другому.

— Мог. Просто боялся. Страх — твоя вторая натура. Первая — вранье. Третья — харчо. Кстати, про харчо. Думаешь, Этери обрадуется?

— Не знаю.

— Серьёзно? Ты исчез из её жизни на неделю без объяснений, потом вдруг объявляешься мёртвым, потом — сюрприз! — живым. Она либо убьёт тебя, либо расцелует. Fifty-fifty. Интрига!