Книга Четыре дороги домой, страница 71 – Лебрута алей Ла

Зелёный. Красный. Нет. Нет. Нет.

Четыре телефона. Четыре жизни. Ноль связи.

Сижу. Думаю.

Варианты:

Один. Остаться в машине. Ждать. Авось кто-то проедет. Откопает. Отвезёт.

Но кто поедет по такой дороге в метель в четыре утра?

Никто.

Только идиоты.

Как я.

Два. Идти пешком.

Куда?

До Кинермы — километров пятьдесят. Может, больше. Я не знаю точно, где застрял.

Пятьдесят километров в метель? В мороз?

Это смерть.

Три. Сидеть и ждать утра.

Утро — в восемь. Четыре часа.

Без работающего двигателя. Без печки. В мороз.

Это тоже смерть. Просто медленнее.

Четыре. Искать помощь.

Где?

Вокруг — лес. Только лес. Километры леса. Деревни есть, но где? Как найти в метель?

Сижу. Мёрзну. Думаю.

И вижу — свет.

Вдали. Между деревьев.

Оранжевый. Тёплый. Как от костра. Или от окна.

Дом?

В лесу? Посреди ночи?

Это — галлюцинация?

Или — надежда?

Выхожу. Иду на свет.

Снег по колено. Ветер сбивает с ног. Холод грызёт лицо.

Иду.

Потому что остаться — значит умереть.

Свет не приближается.

Иду десять минут. Двадцать. Свет — на том же расстоянии.

Как будто он отступает. Дразнит. Зовёт.

Оборачиваюсь. Тундры не видно. Метель закрыла. Дорогу не видно. Только белое. Только деревья. Только тьма между ними.

Я заблудился.

Уже.

Так быстро.

Нормально.

Поворачиваюсь обратно к свету. Иду.

Ещё десять минут.

И — вот он.

Дом.

Маленький. Деревянный. Покосившийся. Древний.

Окно светится. Оранжевым. Тёплым.

Из трубы — дым.

Кто-то живёт.

Подхожу. Стучу в дверь.

Деревянную. Толстую. С железными петлями, которые старше любого человека.

— Есть кто?! — кричу.

Ветер уносит голос.

Стучу громче.

— Помогите! Машина сломалась!

Тишина.

Стучу ещё.

Дверь открывается.

Старуха.

Маленькая. Сгорбленная. В платке. В длинном платье. В валенках.

Лицо — как карта местности. Морщины, складки, пигментные пятна. Сколько ей? Семьдесят? Восемьдесят? Сто?

Глаза — ясные. Синие. Молодые.

Смотрит на меня. Долго. Изучающе.

— Карху, — говорит она.

Не вопрос. Утверждение.

— Что?

— Карху. Медведь. Ты — Карху.

— Я... меня зовут Гоги. Георгий. Машина сломалась. Можно...

— Заходи.

Отступает. Пропускает.

Захожу.

Внутри — тепло. Печка горит — настоящая, русская, огромная. Стол, лавки, иконы в углу. На стенах — травы сушёные, связки. Пахнет дымом, хвоей, чем-то ещё. Чем-то старым. Древним.

— Садись, — говорит старуха. — Чай пить будем.

— Спасибо, но мне нужно... телефон есть? Или можете подвезти до...

— Сядь, — повторяет она. Голос — мягкий, но такой, с которым не спорят.

Сажусь.

Она наливает чай. Из закопчённого чайника в глиняную кружку.

— Пей.

Пью. Горячий. Травяной. Вкус — странный, но не противный.

— Ты к Айно едешь, — говорит старуха.

— Откуда вы...

— Я знаю. Все духи, которые идут к ней, проходят мимо меня. Я — граница. Я — та, которая пропускает. Или не пропускает.

— Вы — кто?

— Акка. Так меня звали. Давно. Теперь — просто старуха у леса.

— Акка, — повторяю. — Это... карельское?

— Финское. Саамское. Карельское. Всё одно. Старые слова не признают границ.

Она садится напротив. Смотрит долго.

— Ты устал, Карху.

— Я не Карху. Я Гоги.

— Здесь — нет Гоги. Здесь — есть Карху. Медведь, который забыл, что он медведь. Который притворяется человеком. Который разорвал себя на четыре части и раздал четырём женщинам. И теперь — едет к пятой. Которая одна знает правду.