Книга Табакерка императрицы, страница 54 – Сергей Леонтьев

— Анна Авксентьевна просит нас сегодня приехать в половине двенадцатого в больницу. Она будет ждать на скамейке в больничном парке для важного разговора.

Андрей нахмурился.

— Откуда Харитонова знает, где мы остановились в Ленинграде?

— Я ей говорила, она спрашивала, далеко ли от института мы живём, – объяснила Оксана.

— А почему в парке, не в палате?

— Анне Авксентьевне уже разрешили гулять, – ответила аспирантка, – а в парке проще, не надо пропуск на посещение заказывать, там очень строго.

— Это мы уже знаем, – усмехнулся Андрей и вопросительно посмотрел на Гурова.

Тот кивнул.

— Таможня дает добро^[68], – Андрей подмигнул лейтенанту.

— Передайте Анне Авксентьевне, что мы будем, – сказал он, обращаясь к женщине.

1949 год, недалеко от финской границы

Хутор стоял на берегу озера, километрах в пяти от деревни. Председатель сельсовета предлагал мамке поближе к людям перебраться, сетовал:

— Негоже тебе, Оксемия, одной с малыми детьми на отшибе жить, по лесам теперича много лихих людей бродит, фрицы и белофинны недобитые попадаются.

Даже дом в деревне предлагал. После войны много исправных домов пустовало.

Но мамка не соглашалась.

— Здесь мой дом, – говорила, – его ещё дед ставил, родители здесь жили, муж отсюда на войну ушёл, здесь я родилась, здесь и помру. А кто сунется – отобьюсь. Ты меня знаешь.

Председатель мамку знал, он был комиссаром партизанского отряда, в котором она воевала. В отряде её уважали, а немцы даже награду за неё назначили. Потому что лучше снайпера, чем мамка, в отряде не было. Винтарь, на прикладе которого тридцать две засечки это значит, тридцать два фрица в свою неметчину не вернулись, не для забавы в сенях на гвозде висит. Если кто недобрый явится – мамка новых засечек наделает. И финкой она тоже лихо умеет, не только рыбу разделывать, показывала как-то Сашке пару приёмчиков.

— Ну хоть о детях подумай, – настаивал председатель, – в школу-то им не ближний свет бегать. Ладно сейчас по утрам ещё светло, а зимой, по темноте, страшно ведь.

— Так они всегда вместе ходят, Сашка за старшего, он у меня уже совсем мужик.

Председатель смотрел на худенького двенадцатилетнего мужичка, вздыхал тяжело, оставлял консервы, хлеб, иногда конфеты и уезжал на своей телеге, запряженной мерином по кличке Снежок из-за белой масти.

Сашка радовался, что мамка отказывалась в деревню переезжать. Там, конечно, школа рядом, и сельмаг есть, и кино в клуб раз в неделю привозят, зато здесь озеро и лодка, а в озере рыба, которую Саньку батя научил ловить. Рыбы много, Санька ещё ни разу без улова не возвращался. Мамке на уху отдавал, и себе парочку обязательно оставлял, на костре запечь. Зимой, когда лёд встанет, тоже без рыбы не останутся. Санька умеет лунки сверлить.

Батя с войны не вернулся, пропал без вести. И это была главная причина, почему мамка переезжать отказывалась. Не верила она, что батя погиб. А ну как вернётся? Придёт в дом, а дом пустой…

И ещё за озером было болото. Многие боятся на болото ходить, говорят, оно топкое. Но это кому как. Санька все болото исходил, поначалу пару раз проваливался, зато быстро понял, как топкое место от надёжного отличить. И теперь ни капельки не боится. А на болоте летом и по осени ягод – видимо-невидимо. В июле морошка, в августе черника, брусника, в сентябре клюква. Особенно сладкая клюква в начале октября, когда первые заморозки ударят.