Книга Запертый сад, страница 17 – Сара Харди

Совсем наоборот.

Он понимал, что переезд в Оукборн из Ист-Энда будет для него экзаменом на предрассудки, которые он приобретал с детства, видя, как дети ходят в школу босиком, потому что у них нет целой обуви, голодные, потому что у них нет денег на завтрак, а их родителей постепенно перемалывает неравная борьба с бедностью. Когда он шел к Большому дому, он удивлялся, как можно найти моральное оправдание тому, чтобы жить в здании с двумя башнями и, как ему говорили, с 365 окнами, и ему пришлось напоминать себе, что живи мы хоть в хижинах, хоть во дворцах – мы все дети Господни.

Но на самом деле, цедя слабый чай из единственной – он заметил – нещербатой чашки, ерзая на кресле из-за впившейся в бедро сломанной пружины, вместо того чтобы подавлять возмущение от несправедливости распределения благ, он мог только ужаснуться плачевному состоянию дома. В какой-то момент разговора он потерял нить, поскольку ясно увидел крысу – она смотрела на него из плешивой головы старой тигровой шкуры.

Он видел дома, испепеленные Блицем, но распад огромного особняка производил не менее удручающее впечатление. Может быть, даже более, потому что трущобы и не стоило восстанавливать. Но Оукборн-Холл еще хранил следы былой красоты. Он заметил балкончик, на котором когда-то играли менестрели, и витражное окно с ласточками и тростником, и великолепную лестницу. Разрушение и запустение там, где недавно было так красиво, наводило тоску, и, как ни удивительно, ему стало жалко Рэйнов.

Сейчас он глядел в окно на заросшую изгородь, которая мешала и без того нещедрому солнечному свету проникать в комнату, на подоконник, где были выставлены сувениры недолгой жизни сына миссис Тернер: глиняная пепельница с надписью «Мамочке», последняя буква смазана, потом нечто напоминающее кошку, а дальше уже мастерски вырезанная из дерева цапля – все эти предметы миссис Тернер протирала чуть ли не до дыр.

— Чудесно, – сказал он, изо всех сил излучая оптимизм, когда она вошла, неся на подносе костлявую рыбу и кусочек хлеба с маргарином.

— На здоровье.

— Давайте я все-таки подстригу изгородь? – предложил он уже второй раз за неделю.

— Не нужно, благодарю вас, – сказала она, задергивая шторы.

— Мне совсем нетрудно.

— Вас работа ждет.

Работа? Какая его работа может помочь Рэйнам, этой печальной и красивой женщине, у которой платье мешком свисает с худеньких плеч, и ее мужу, отравленному горечью и отчаянием? В этой огромной гостиной, лишенной душевного тепла, он гадал, какая мука стоит за ее натянутой улыбкой, за его колкостями, и знал, что не может предложить им благословение Божье, так же как не может остановить дождь.

«Мужчины после войны сходят с ума», – сказал ему как-то один капеллан, служивший в окопах. «Мы все сходим с ума», – подумал он, глядя, как миссис Тернер смахивает с камина частичку золы, которая, должно быть, осела на нем за пятнадцать минут, прошедшие с последнего раза, когда она его чистила.

— Выглядит очень аппетитно, – сказал он, пытаясь подавить приступ тошноты при виде промасленной рыбы. – Вы знаете, миссис Тернер, когда я был сегодня в Большом доме, сэр Стивен сказал, что мы можем взять немного дров.

— У нас хватает, спасибо.

«Но здесь холодно как в Сибири! – хотелось крикнуть ему. – На окнах изморозь, я не могу согреться в постели. Разве вы не чувствуете холода?» Может быть, и нет. Он боялся, что эта измученная душа, эта женщина, с волосами, собранными под сетку, научила себя не чувствовать совсем ничего.