Книга Запертый сад, страница 163 – Сара Харди

«Если этим доходягам не помогут как можно скорее, придорожные канавы и тюрьмы переполнятся», – ворчал Джонатан. Он был прав. Сам он не мог больше работать участковым врачом – смотреть, как он держит чашку чая, пытаясь не расплескать, было мучительно, – но для изучения психиатрии в твердой руке не было надобности. С отчаявшимися душами на его попечении он обходился мягко и умело. К нему все чаще посылали пациентов.

Ей было интересно, что он делает-то с ними, как побуждает к разговору, – потому что с ней его задушевные разговоры сводились к вопросам в духе «Что на ужин?». За последний год в печати появилось несколько книг с воспоминаниями о войне; прошедшее время уже позволяло людям заговорить о том, что когда-то хранилось в тайне. Но к ее мужу это не относилось. Когда она сказала, что купила книжку человека, сбежавшего из Кольдица, он весь взъерепенился, заявил, что уж точно ничего такого читать не станет, и снова завел свою привычную шарманку: забудем прошлое, будем смотреть в будущее.

Сам он так и поступал.

Ну и вот, обдумывая будущее, Джонатан со Стивеном часами обсуждали, что делать с Оукборн-Холлом, как платить тем, кто там работает, как уберечь разваливающееся здание. «На честном слове и на одном крыле», – говорил Джонатан, жаловался, что государство ни черта не помогает, а Стивен возражал, что чиновники, которые следили бы за его делами, – последнее, что он хотел бы видеть, так что он пытался добывать деньги всеми возможными способами, только не у государства.

Вот они медленно – из-за Джонатана – идут к дому, туда, где фейерверк будет виден лучше всего. Фейерверк устроили на деньги Лаббоков – их мясное хозяйство растет и растет. Стивену явно хочется идти быстрее – он вообще в последнее время с трудом сдерживается. Но, к счастью, он больше не похож на человека в тисках отчаяния, как несколько лет назад, когда она примчалась к ним в дом, чтобы перевязать порезанное запястье (или перерезанное? Она так и не решила).

Прошло не так много времени, и он изменился. Наверное, беременность Элис его вдохновила. «Два сапога пара», – говорили про Стивена и его сына в деревне. Слава богу, сказал как-то Стивен, что времена меняются и не обязательно отправлять ребенка в интернат, как в семь лет отправили его самого.

Стивен ожил, и Большой дом тоже. Сегодня все двери и окна – да, полусгнившие, облупленные, ну и что – были открыты настежь. Лампы горели, знакомые ходили туда-сюда, в воздухе носился сладкий запах. После чая всем детям вручили сахарную вату, и, стоя возле недавно посаженного дубка, она вдохнула полной грудью. Было слышно, как на ветру шелестят листья, где-то смеются, где-то ухает неясыть – приближается вечер.

— Господи, разверзлись хляби небесные. Вот и устраивай коронацию в июне, чтобы погода не помешала.

Джейн обернулась: это была миссис Лаббок. Она выглядела, как всегда, роскошно и улыбалась так, словно сегодня непредсказуемость английского лета надо принимать с благодарностью, а не жаловаться на него.

Сын Лаббоков сделал Джулиет предложение. Джейн и Джонатан возражали: рановато замуж-то в семнадцать лет. Но, даже возражая, Джейн без труда представляла счастливую Джулиет в роли фермерской жены, в фартуке на уютной кухне, с розовощекими детьми на руках. Джулиет гораздо легче подстраивалась под времена, чем Элинор, которая только что получила диплом врача, – Джонатан беспокоился, что она обрекла себя на вековечную борьбу с шовинистическим мужским миром, с этой круговой порукой самовлюбленных ослов.