Книга Запертый сад, страница 108 – Сара Харди

Стивен прекратил свои издевательские крикетные пассы, слегка ударил кочергой по ноге и снова упал на диван, словно в изнеможении. Это придало ей сил.

— Пока тебя тут не было, – сказала она, – в войну все вспоминали, какие прекрасные крикетные дни устраивали при Большом доме, гадали, случится ли еще когда-нибудь что-то в этом духе. Несколько поколений же сидели в том павильоне – еще детьми, с родителями, с дедами и бабками.

Он внимательно смотрел на нее.

— Для людей вроде Рэйнольдса, для фронтовиков, сражавшихся на той войне, которая, как им говорили, покончит со всеми войнами, последние шесть лет стали сплошным невыносимым издевательством. А теперь им надо почувствовать, что их жертвы были ненапрасными. Поэтому и строят мемориал во Франции. Поэтому устраивают крикетный матч; поэтому не все равно, окажешься ты там или нет, причем многим. Ты должен прийти – ради них.

— Должен? – спросил он. – Это приказ? – Он смотрел на нее, но как будто не глядя, как будто разговаривая с незнакомцем. – Мало мне приказывали чертовы идиоты, не знающие ни шиша! И ты тоже ни хрена не понимаешь. Я здесь был один раз – кстати, на твой день рождения. Да, Элис, меня иногда вызывали в Англию, и я не мог тебе об этом сообщить. Твой день рождения был несущественной мелочью, и упитанный полковник, который очень удобно устроился в кресле за большим столом, сказал, что я должен выполнить некое важное дело. Я сказал, что оно того не стоит, что месть за это нельзя будет сопоставить ни с чем из того, что мы видели раньше. – Он снова посмеивался. – Там всем заправлял эсэсовец, который был готов к новым высотам садизма. Что и доказал.

Он отбросил кочергу и, сделав два размашистых шага, снова навис над ней, схватив ее за плечи.

— Стивен! – сказала она, пытаясь оставаться спокойной; его пальцы впивались в нее. – Я – не враг.

Он заплакал.

— Я не хотел. Я не хотел! Не хотел! – После этих слов он перешел на французский, как будто ее тут нет. Что он говорил, кого умолял – она понятия не имела. Она поняла только, что он охвачен ужасом и чувством вины, как будто смысл всего окружающего утрачен и невосстановим.

Она оглянулась на дверь. Дверь была закрыта. Она не успеет убежать, если он вдруг набросится на нее. Стивен подошел к ней вплотную, склонился к ее уху и прошептал:

— Элис. Слушай внимательно. Я совершал страшные поступки. Но я никогда не трону тебя. И никого не трону. Хватит с меня. И чтобы ты уже заткнулась, я поучаствую в вашем дурацком матче. Но после этого оставь меня в покое.

Стивен проснулся. На протяжении нескольких блаженных секунд все было хорошо. Во сне он видел Францию. До того дня. Он был в лесу, на поляне среди сосен, светило солнце, он играл в шахматы невероятными, изысканными фигурами. Их перочинным ножиком вырезал один из его людей – жалко, что нельзя показать Элис: короля с нахмуренным лбом, озабоченного грядущим поражением; королеву с морщинистым скорбным лицом; коней, напряженных перед боем; пешек, улыбающихся, словно уверенных во всеобщей любви.

Все это казалось чудом – кругом война и смерть, а у людей все равно есть силы на такую красоту. Стивен не раз поражался, на что оказывались способны его товарищи. Как блестяще они мыслили, как стойко терпели незвзгоды, как изобретательно выходили из сложных положений. Лето 1944 года, лес в шестидесяти милях к югу от Парижа, триста голодных, грязных людей в самых спартанских условиях, постоянный страх, что их обнаружат.