Книга Измена. Забудь обо мне, страница 70 – Хелен Кир

— Отец, иди пуповину режь.

И я режу. А потом в руки отдают мою дочь. Как только ловлю ее взгляд — уплываю. Дочь лишь мгновение мне послала, но этого хватило, чтобы в позвоночнике зажгло и запылало смоляным факелом.

— Ярик, покажи мне.

Склоняюсь ниже бережно поддерживаю малышку. Аленка ревет не останавливаясь, шепчет разные нежности, а я смотрю на нее и снова умираю. Какая она у меня. Сильная. Глубокая. Самая дорогая. Самая лучшая. Самая-самая.

— Красивая правда? — шепчет.

— Конечно, — целую в нос, — как и ты. Спасибо, родная. Спасибо тебе. Я так тебя любою.

— Яр …

На волне затапливающей радости понимаю, что еще придется побороться за счастье, но я готов.

Меня выпроваживают из операционной, жду в палате. За стенкой занимаются моей дочкой и Алёной. Выясняю сколько у меня времени до их восстановления, иду курить и пить кофе.

Уже в сквере накрывает. Ненавижу слабость, но гребаные пару слез снова скатываются. Шаркаю по лицу. Бесполезно. Еще две катятся.

В пару тяг выкуриваю первую сигу.

Дочка, да? Моя же. Моя!

Вся жизнь теперь другая. Я не заю что ощущают женщины, но что творится в грудачине отца не передать. Мне любовью ребра проламывает. Они тут же срастаются, но уже с другим закрепляющим составом кости. Там селится ответственность, потребность защищать и невыносимая любовь, от которой едет голова.

Как так можно? Не знаю.

На всю жизнь запомню, как взял дочку на руки. Навсегда.

Допиваю остывший кофе, возвращаюсь в палату. Спит моя прелесть. Одна в кровати, а другая в огромной корзине на ножках. Обе сопят. Присаживаюсь рядом в кресло и наблюдаю за ними. Аленка порядком измучена. А дочь... Смешно нахмурив бровки спит. Хочется погладить лобик, но не решаюсь. У меня руки как лопаты, грубые и шершавые от тренажеров, пораню еще.

Так глядя на них, постепенно отрубаюсь.

Оборачиваюсь на стук. На пороге стоит Яр. Как всегда, в руках огромные мешки с разным-всяким. Он мне уже забил все пространство. И смешно, и немножко досадно. С одной стороны умиляет ярая забота, она даже слишком, но с другой, я уже свободно передвигаться не могу. Чего здесь только нет.

Гордеев меня слушать не хочет, ему кажется, что я здесь постоянно нуждаюсь.

— У меня все есть, — убеждаю Яра, — прекрати. Нам завтра на выписку. Хватит возить. Ты уже забил половину палаты.

Кивает и проносит пакеты. Ставит около тумбы. Встает и инспектирует небольшой холодильник. Недовольно хмурится, качает головой. Ох, боже мой, сейчас начнется. Яр, кривя губы, перебирает нетронутые баночки. Это я еще половину девчонкам раздала. Делать нам тут особо нечего, все перезнакомились, болтаем иногда.

А дочке? Попросила кисломолочную смесь. Почему-то именно такой в наличии не оказалось у персонала, так он самую огромную банку принес. Про одежду на выписку не говорю. Можно всех детей нарядить, которые с нами будут отсюда уезжать. Ничем не остановить, Гордеев неудержим.

— Ты не голодная?

— Яр, — тихо возмущаюсь, — ты мне оплатил супер-центр, тут всего полно. Правда хватит таскать всего. Мне уже неудобно, я как на вокзале здесь. Все шкафчики забила. Прекрати уже.

Он беззащитно улыбается. И это его улыбка … Она обезоруживает. Смущенно смотрю. Меня вдруг пробивает. Я даже волосы не прибрала, как следует. Стою растеряхой. Но Гордеев так смотрит, не могу объяснить. Краснею.