Книга Ты опоздал, любимый, страница 75 – Юлий Люцифер

Он посмотрел на меня чуть дольше обычного.

— Привыкай. Это одна из моих самых раздражающих черт.

— Уже заметила.

— И?

— Бесит.

— Но ты приехала.

Я отвела взгляд.

Потому что да.

Приехала.

Не из вежливости.

Не потому, что после разговора с Кириллом стало невыносимо пусто.

Не потому, что мне нужно было срочно почувствовать, что я не одна.

А потому, что целый день, когда я почти поддалась старому страху, именно к Артёму меня и тянуло.

И эта правда была слишком ясной, чтобы дальше притворяться, будто он мне просто подходит.

— Сначала молчать, — сказала я.

Он кивнул и провел меня в гостиную.

Я села на диван, поджав ноги, а он ушел на кухню и вернулся с бокалом воды. Не вина. Не чая. Просто воды.

И в этом тоже была какая-то его точность — не смягчать состояние атмосферой, если мне сейчас нужна опора, а не уютный туман.

Он сел рядом, но не вплотную. Оставил между нами то расстояние, которое я уже научилась узнавать как приглашение, а не отстранение.

Мы молчали.

Минуту.

Две.

Может, больше.

И именно в этой тишине я вдруг поняла, что больше всего устала не от правды, не от разговоров, не от мужчин, не от матери.

Я устала от собственной обороны.

От этой бесконечной внутренней готовности: сейчас будет больно, сейчас надо держаться, сейчас меня снова качнет, сейчас я должна быть умной, взрослой, осторожной, правильной.

А рядом с ним впервые можно было не стоять в боевой стойке.

Это и пугало сильнее всего.

— Я чуть не написала Кириллу сегодня, — сказала я наконец.

Артём не шелохнулся.

Только чуть повернул ко мне голову.

— Зачем?

— Не потому, что хотела вернуться, — ответила я сразу. — А потому, что мне стало страшно. По-настоящему. От мысли, что я сама закрыла дверь в жизнь, где можно было просто не мучиться.

Он слушал молча.

Я провела ладонью по колену, будто это помогало словам идти ровнее.

— И в какой-то момент я почти решила, что, может быть, любовь вообще переоценена. Что, может, взрослость — это просто выбрать человека, с которым тебе никогда не будет слишком больно. А все остальное — роскошь для тех, кто не знает цены разбитой нервной системе.

Я усмехнулась без радости.

— Очень умная, очень взрослая, очень трусливая мысль.

— Не трусливая, — спокойно сказал Артём. — Защитная.

Я посмотрела на него.

— Есть разница?

— Огромная. Трусость — это когда ты предаешь себя, чтобы не чувствовать. Защита — когда организм еще не верит, что можно хотеть и не умирать от этого. Ты не трусиха, Лера. Ты просто долго жила в плохом шаблоне.

У меня сжалось горло.

Потому что он снова не стал делать из меня виноватую.

И именно это почему-то почти невозможно было выдержать без желания заплакать.

— Я не хочу, чтобы ты стал мне нужен, — сказала я тихо.

Он не отвел глаз.

— Почему?

Вот и все.

Простой вопрос.

Самый жестокий.

— Потому что тогда ты получишь власть сделать мне больно, — призналась я. — Не специально. Не из подлости. Но сам факт, что ты станешь важным, уже делает меня уязвимой. А я больше не умею входить в это без внутренней паники.

Тишина.

Никакой драматической реакции. Никакой попытки тут же заверить, что он никогда не причинит боль. Никакого мужского «со мной все будет иначе», которое в устах слишком многих звучит как реклама, а не правда.

Артём очень медленно вдохнул и сказал: