Книга Ты опоздал, любимый, страница 72 – Юлий Люцифер

Не тоска по нему.

А соблазн вернуться в уже понятную версию правильности.

Туда, где не нужно разбираться, чего ты хочешь как женщина. Достаточно быть благодарной, взрослой и благоразумной.

И, возможно, именно в эту секунду я почти выбрала спокойствие обратно.

Почти.

Телефон снова завибрировал.

Полина.

Я уже у подъезда. Если не откроешь — влезу через балкон, даже если я на третьем этаже не умею.

Я невольно усмехнулась и, не вставая, написала:

Открыто. Но я в состоянии “не разговаривайте со мной, я думаю”.

Ответ пришел мгновенно:

Отлично. Я как раз пришла разговаривать поверх твоих мыслей.

Через минуту она уже стояла в прихожей с пакетом продуктов и лицом человека, который заранее готов к любому повороту — от нервного срыва до философии на полу кухни.

— Так, — сказала она, скидывая кеды. — Судя по твоему лицу, ты не просто страдаешь. Ты страдаешь умно. Это самый опасный вид.

Я села на кровати.

— Я, кажется, испортила себе лучшую версию будущего.

Полина поставила пакет на стол и замерла.

Потом повернулась ко мне всем корпусом.

— О. Началось.

— Что — началось?

— Великое утреннее женское: «а вдруг надо было выбрать человека, с которым спокойно, потому что я слишком сложная для любви». Я это уже вижу.

Я нахмурилась.

— А если это правда?

Она подошла ближе, села рядом на край кровати и очень серьезно посмотрела на меня.

— Тогда ответь мне честно. Только без красивых мыслей и взрослой благоразумности. Если бы сегодня утром Кирилл написал: «Я все понял. Давай попробуем заново. Я готов сделать вид, что ничего не произошло, если ты просто вернешься» — ты бы обрадовалась?

Я открыла рот.

И закрыла.

Потому что нет.

Не обрадовалась бы.

Испытала бы облегчение? Возможно.

Жалость? Да.

Вину? Тоже.

Но не радость.

— Вот, — сказала Полина тихо. — Все. На этом месте твоя теория про испорченное будущее заканчивается.

Я отвела взгляд.

— Но с ним было бы спокойно.

— Лера, спокойно — это не священная корова. Это условие. Важное. Базовое. Но если в твоем сердце при этом пусто не трагически, а просто не тем, то это не зрелость. Это отказ от себя под видом мудрости.

Я устало прикрыла глаза.

— Мне очень хочется, чтобы ты хоть раз сказала банальность, а не что-то точное.

— Не могу. У меня плохой характер и хорошие наблюдения.

Я тихо хмыкнула.

Полина встала, потянулась за чайником и, пока наливала воду, продолжила:

— Ты сейчас не по Кириллу тоскуешь. Ты тоскуешь по версии жизни, в которой уже все понятно. Где не надо ждать, чувствовать, рисковать, признавать, что хочешь мужчину не только потому, что с ним надежно, а потому, что тебя к нему тянет всем телом и мозгами. Это очень страшная точка. Почти все женщины, которые хоть раз обожглись, потом пытаются сделать из спокойствия религию.

Я смотрела на ее спину и чувствовала, как неприятно, но точно она все раскладывает.

Потому что да.

Мне хотелось не Кирилла обратно.

Мне хотелось обратно в предсказуемость.

А это разные вещи.

— И еще одно, — добавила Полина, ставя передо мной кружку. — Не делай из Артёма новую религию тоже. Ты сейчас способна либо кинуться туда с головой, потому что с ним впервые хорошо по-настоящему, либо сбежать, потому что это слишком настоящее. Оба варианта глупые.

— А какой не глупый?

— Остаться. И посмотреть.