Книга Ты опоздал, любимый, страница 45 – Юлий Люцифер

И, наверное, так и было.

— Я бы сейчас выбрал, — сказал он почти шепотом.

Я улыбнулась. Очень спокойно.

— Я знаю.

— Тогда в чем разница?

— В том, что тогда я была той женщиной, которой это было нужно. А сейчас — уже нет.

Вот оно.

Это и было то самое закрытие, которое я столько лет представляла совсем иначе. Не буря. Не поцелуй сквозь слезы. Не возмездие. Просто момент, в котором ты вдруг понимаешь: человек может наконец принести то, о чем ты мечтала, — но ты уже не та, кому это нужно.

Данил опустил голову.

Несколько секунд он просто сидел так, сжав пальцами переносицу, и впервые за все время мне стало его не жалко, нет. Но очень ясно видно. Мужчина, который опоздал не на пять минут и не на одну ошибку. Мужчина, который пришел в точку, где поезд уже давно ушел, а на перроне стоит совсем другой человек.

— Есть кто-то другой? — спросил он глухо, не поднимая глаз.

Я сразу поняла, что он имеет в виду не формально. Не Артёма как факт. А как центр. Как новую ось.

— Есть я, — ответила я.

Он коротко, горько усмехнулся.

— Красиво.

— Не красиво. Честно.

Он все-таки посмотрел на меня снова.

— А он?

Вопрос повис между нами.

Я могла бы уйти в уклончивость. Сказать, что это не его дело. Что речь не о нем. Но вдруг поняла: мне больше не хочется прятать правду в мягких формулировках. Не из жестокости. Из уважения к себе.

— Он рядом со мной не потому, что я ему нужна в драме, — сказала я. — И не потому, что ему хочется выиграть. Он рядом так, как будто я — человек, а не сцена для его чувств.

Данил молчал.

Я продолжила:

— И, наверное, именно это я раньше недооценивала. Думала, что любовь — это когда тебя уносит. А теперь впервые вижу, что любовь может быть и про другое. Про воздух. Про границы. Про то, что тебе не нужно разваливаться, чтобы быть важной.

Он отвел взгляд.

И, кажется, именно в этот момент между нами окончательно стало ясно: он опоздал не просто к возможности вернуть прошлое. Он опоздал к той системе ценностей, в которой мог быть незаменимым.

— Ты хочешь быть с ним? — спросил он.

Я ответила не сразу.

Потому что вопрос был уже не про Данила. Вообще не про него.

— Я хочу сначала быть с собой так, чтобы потом не путать спокойствие с уступкой, а боль — с любовью, — сказала я. — И если после этого рядом останется человек, с которым можно дышать, это будет честнее, чем все, что я делала раньше.

Он очень медленно кивнул.

— Понял.

Нет, не понял, подумала я. Но принял — насколько может.

А это уже много.

Я посмотрела на часы.

Пять минут до конца часа.

— У тебя было что-то еще? — спросила я.

Он помолчал.

Потом достал из внутреннего кармана пальто сложенный конверт и положил на стол.

— Что это?

— Копии переписки. Скрины. Все, что у меня осталось после разговоров с твоей матерью. Не чтобы ты что-то делала. Просто… это должно быть у тебя, не у меня.

Я долго смотрела на конверт.

Потом взяла.

Не открывая, убрала в сумку.

— Спасибо.

Он чуть усмехнулся.

— Странное слово между нами.

— Да.

Мы оба поднялись почти одновременно.

Никакого объятия не случилось. Ни рукопожатия. Ни попытки дотронуться. В этом было что-то болезненно правильное.

У выхода он все-таки остановил меня голосом:

— Лера.

Я обернулась.

— Что?

Он смотрел прямо.

— Я правда жалею. Не красиво. Не для тебя. Для себя тоже. Я жалею каждый день с тех пор, как понял, что сделал.