Книга Ты опоздал, любимый, страница 31 – Юлий Люцифер

Я сидела, не двигаясь.

Артём стоял рядом, не пытаясь тут же меня утешить, не говоря банального «она не права», и, наверное, именно за это я была ему благодарна сильнее всего. Потому что иногда простое отрицание ранит больше, чем правда. А правда была в том, что слова матери попали.

Не потому, что она имела право это говорить.

А потому, что она знала, куда бить.

— Она не должна была так говорить, — произнес Артём наконец.

Я медленно подняла глаза.

— Но сказала.

— Да.

— И самое мерзкое, — выдохнула я, — что я слышу это не первый раз.

Он нахмурился.

Я отвернулась к окну.

— Она говорила это не дословно. Но суть — да. Всю жизнь. Не «ты любишь плохих мужчин», конечно. Это было бы слишком прямо. У мамы всегда все подавалось как забота, как взрослость, как опыт. «Не путай страсть с надежностью». «От мужчин, рядом с которыми кружится голова, потом долго отходят». «Спокойная любовь крепче». «Сильные чувства — это красиво только в двадцать». Я думала, она просто взрослая, осторожная, пережившая свое. А теперь понимаю: она всю жизнь боялась, что я повторю ее путь. И решила лучше искалечить меня заранее, чем дать мне сделать это самой.

Артём не перебивал.

И я продолжила, потому что если уж говорить, то до конца.

— Когда мне было шестнадцать, я впервые влюбилась по-настоящему. Не в Данила, еще раньше. В мальчика из параллельного класса. Глупо, ярко, как и положено в шестнадцать. Я не ела, писала стихи в тетрадке, ждала его у спортивного зала. Мама тогда сказала: «Запомни, мужчины, из-за которых ты перестаешь есть, потом оставляют тебя без кожи». Я тогда обиделась. А потом… потом почему-то решила, что она просто видит жизнь лучше.

Я горько усмехнулась.

— Иронично, да? Она так долго готовила меня бояться большой любви, что когда я все-таки в нее влетела, я даже не заметила, как именно глубоко.

— Ты не обязана была замечать, — тихо сказал Артём. — Люди редко замечают пропасть, пока падают.

Я посмотрела на него.

Вот это в нем было по-настоящему страшным: он почти никогда не говорил много, но когда говорил — внутри как будто сдвигалась мебель.

— А ты? — спросила я. — Ты всегда был таким правильным?

Он чуть приподнял бровь.

— Это сейчас был комплимент?

— Скорее, исследовательский интерес.

Он сел обратно за стол и потер переносицу.

— Нет, не всегда. Просто однажды понял, что чужую жизнь очень легко сломать, если входить в нее с собственным хаосом.

Я замерла.

— Это откуда?

Он пожал плечами.

— Из опыта.

— Какого именно?

Он на секунду задумался, будто прикидывал, сколько имеет смысл открывать.

— Мне было двадцать семь. Я тогда встречался с женщиной, которую очень любил. По-своему. Думал, что люблю правильно, потому что сильно. Много ревновал, много требовал, много говорил про честность, хотя на деле просто хотел, чтобы мир крутился вокруг моих чувств. Мы расстались. Не потому, что разлюбили. А потому что я был рядом так, что рядом со мной ей постоянно приходилось оправдываться за собственную свободу.

Я смотрела на него с удивлением.

— Не верится.

— Мне тоже сейчас не особо, — сухо сказал он. — Но, к сожалению, это был я.

— И что потом?

— Потом я понял, что любовь без воздуха — это просто красиво оформленный контроль. И если ты правда дорожишь человеком, нельзя требовать, чтобы он жил внутри твоих ран.