Книга Бывшие. Расскажи мне о сыне, страница 21 – Галина Колоскова

Закрываю глаза и вижу его лицо моего сына. Дениса. Настороженный, недоверчивый взгляд. Его глаза — мои глаза.

И понимаю, что теперь всё зависит только от меня. От того, хватит ли у меня сил, мужества и времени, чтобы заслужить прощение. Чтобы стать тем, кем я должен был стать много лет назад. Мужчиной. Отцом.

Олег

Я стою под дверью её дома и не могу постучать. Рука поднимается и падает, как плеть. Сердце колотится в горле, сухо и часто. За этой дверью — жизнь, которую я не прожил. За этой дверью — мой сын. И тишина, что копилась эти долгие годы. Теперь она стала густой, как смола. Мне придётся продираться через неё. Через боль, через стену недоверия, что я сам и возвёл малодушием.

Я знаю подлую, грязную правду о Веронике. Знание жжёт мне изнутри. Но правда о лицемерной предательнице — не оправдание для меня. Ничто не может быть оправданием. Корень зла — я. Я дал Веронике козыри, и вложил в её руки оружие против нас, испугавшись ответственности.

Делаю глубокий вдох и всё-таки стучу. Стук получается тихим, неуверенным. Я и сейчас боюсь. Боюсь взгляда Алёны, её боли, её справедливого гнева. Хоть не имею права трусить. Не теперь.

За дверью слышатся осторожные шаги. Щёлкнул замок. Дверь на цепочке приоткрывается. В щели я вижу её глаз. Большой, цвета ореха. В нём нет ни удивления, ни злости. Одна лишь усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость, будто не живёт, а несёт на своих плечах неподъёмный груз.

— Тебе чего? — голос тихий и хриплый. В нём нет ни страха, ни интереса.

— Алёна. Пожалуйста. Можно войти? Мне нужно тебе кое-что сказать. Всего на пять минут… — Я не умоляю, а говорю спокойно. Твёрдо.

Она медленно, словно нехотя, закрывает дверь. Слышу, как скрипит цепочка, и створка открывается полностью. Алёна отходит в сторону, пропуская меня. Я захожу в маленький, но уютный домик. Пахнет чаем и свежей выпечкой. На столе в кухне разложены тетрадки, цветные карандаши. Дениса нет, наверное, уже спит.

Она не предлагает мне присесть. Сама стоит у стены, обхватив себя руками, будто ей холодно. Смотрит куда-то мимо меня, в окно, на тёмный вечерний город.

Я стою посреди комнаты и молчу. Не знаю, с чего начать. Все слова, что я готовил по дороге, кажутся сейчас фальшивыми, ненужными. Оправданиями, прикрытыми покаянием.

— Я видел Веронику, — наконец продавливаю через горло. — Я поговорил с ней.

Алёна вздрагивает. Пустой взгляд на секунду возвращается ко мне, в нём мелькает что-то живое — страх, насторожённость.

— И что? Она тебе ещё что-то наговорила? Придумала новую историю?

— Нет, — качаю головой я. — Она во всём призналась. Во всём. Ту фотографию сделала, когда пришла в гости после моего дня рождения. Я пьяный спал, а ты ушла в магазин.

Наблюдаю, как по бледному лицу медленно расползается дрожь. Алёна закрывает глаза, смыкает веки, и по щекам беззвучно скатываются две слезинки. Она не плачет. Просто не в силах сдержать влагу, что вырывается наружу. Она продолжает стоять с закрытыми глазами, и молчит. Её молчание страшнее крика.

— Я не пришёл оправдываться, Алёна, — говорю тихо, но чётко. — Ни моё незнание, ни ложь Вероники — не оправдывает того, что случилось тогда. Мои слова, страх, давление на тебя. Ты права. Я испугался, что будущее наступает слишком быстро, и струсил. Сказал ужасные слова, о которых буду жалеть всю оставшуюся жизнь. Дал повод усомниться во мне. Я дал Веронике почву, на которой она вырастила свою ложь. Всё началось с меня. С моей трусости.