Книга Хулиганка для ботаника, страница 49 – Виктория Рогозина

Матвей был прав. Он говорил об осторожности, о том, что репутация важна… а она что? Бездарно, глупо, как всегда — сорвалась. И теперь всё. После такой сцены Алексей Иннокентьевич наверняка сделает доклад, и не только он. На глазах у преподавателей, других студентов… Да они с радостью спихнут её обратно в ту дыру, из которой она выбралась. В триста шестую школу. Туда, где у неё не было ни будущего, ни даже надежды на него.

Алиса снова ударила. И снова. Кулак резанул по воздуху, грушу качнуло. Боль отозвалась в запястье, но ей было плевать.

— Чёрт… — процедила она сквозь зубы и со злостью пнула грушу, как будто могла стереть её с лица земли.

Глаза предательски щипало. Алиса вскинула голову, пытаясь проглотить эту волну. Нет. Не сейчас. Не здесь. Если она сейчас заплачет — всё, тогда точно конец. Тогда победит он. Победят они.

Груша покачнулась, словно насмехаясь, и Алиса снова ударила. Резко, зло, как будто весь мир был перед ней — и она могла выбить из него хоть каплю справедливости.

— Давай, Алиса, давай… — выдохнула она себе под нос. — Только не сломайся. Не смей.

Она видела их всего пару раз — и каждый из них оставил след, будто ожог. Не шрам даже, а нечто глубже, внутри.

Отец… Грубые руки, запах перегара, искажённое гневом лицо. Он не разговаривал — приказывал. А когда Алиса не слушалась, поднимал руку. Первый раз — когда она не убрала со стола вовремя. Второй — когда не захотела идти в магазин среди ночи. А дальше она уже сама не помнила, что было поводом, а что — просто привычкой.

Мать… Тонкая, сухая, с нервными руками и голосом, натянутым как проволока. Она не била — нет, но слова её резали сильнее пощёчин. «Ты как отец, такая же злая…», «Никому ты не нужна, и мне не нужна…» — это Алиса помнила дословно. Как пластинка, заевшая на одном треке.

Она снова ударила грушу. Раз — за ту зиму, когда мерзла на лестничной клетке. Два — за день рождения, о котором никто не вспомнил. Три — за каждое «ты не такая, как надо».

Руки устали. Боль в костяшках казалась правильной, заслуженной — как будто именно её она и должна была чувствовать, а не ту, другую, что стояла комом в груди.

Алиса медленно опустила руки. Прижалась лбом к груше. Глаза закрылись сами. Тишина. И только в груди — знакомая пустота, холодная и глухая.

— Надо дышать, — прошептала она себе. — Просто дышать.

Но даже воздух в этот момент казался тяжёлым.

Кто-то откашлялся, и девушка чуть скосила глаза и увидела Алексея Иннокентьевич, который с вежливой улыбкой спросил:

— Мы можем с вами поговорить?

Алиса едва заметно вздрогнула. Она не оборачивалась сразу — просто стояла, прижав лоб к груше, будто надеялась, что та примет на себя весь её вес, все её мысли, всё, что расползается внутри.

— Чёрт, — тихо прошептала она, едва слышно.

Её сердце дернулось, но не от страха — от злости. Злости на себя, на жизнь, на тех, кто снова вторгся в её мир, пытаясь в нём что-то сломать, перекроить, при этом даже не удосужившись понять, что за человек перед ними.

Она медленно выпрямилась, провела рукой по лицу, стирая пот и ту предательскую влагу, что почти пробилась на глаза.

— Говорите, — не оборачиваясь, произнесла она. Голос был ровный, но в нём звенела усталость. — Если пришли сказать, что я недостойна — давайте. Лучше сразу.