Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 33 – Татьяна Никольская

Наши взгляды сталкиваются. Физически. Я чувствую удар в солнечное сплетение. Воздух вырывается из легких.

Это он. Без тени сомнения. Те же черты, но загорелые, отточенные солнцем и… удовлетворением. Он не удивлён. Ни капли. В его глазах — ледяное, хищное узнавание. И торжество. Глубокое, безмолвное торжество охотника, который не просто выследил добычу, а загнал её в заранее приготовленную, позолоченную клетку. Он смотрит на меня, и в этом взгляде — вся та ночь, тот хват на запястье, все унизительные недели страха. И теперь — вот он. Здесь. И он знает.

Я замираю. Веки отказываются моргать. Сердце не бьется — оно замерло комом льда где-то в горле. Папки кажутся невыносимо тяжелыми.

Он медленно, намеренно медленно, переводит взгляд с моего лица на мой бейдж. Надпись «STAJYER / TRAINEE — E. SOKOLSKAYA» кажется сейчас кричаще яркой, позорным клеймом.

Он поворачивает голову на пол-оборота к человеку в очкам. Голос низкий, спокойный, деловитый. И абсолютно чужой. Он говорит по-турецки.

Мой мозг, перегруженный неделями зубрёжки, со скрипом, как старый механизм, переводит обрывки. Не всё. Но ключевое — схватывает. Меня ударяет током.

«…bu stajyer hakkında…» (об этой стажёрке)…

«…raporlara girmeyen…» (что не вошло в отчёты)…

«Her şeyi. Bul.» (Всё. Найди.)

Her şeyi. Bul.

Всё. Найди.

Эти два слова врезаются в сознание с чудовищной ясностью. Это не случайность. Это не «ой, кто это». Он даёт распоряжение узнать обо мне всё. Он меня вычислил. Он знает, кто я. И он здесь. Не в Москве. Здесь, в Анталье. В его отеле. И это… это было спланировано.

Тот новогодний ужас, но теперь в тысячу раз сильнее, обволакивает меня с головы до ног. Он не просто нашел меня. Он загнал сюда. Мой конкурс, моя победа, моя стажировка… Это не удача. Это ловушка. И я, как дура, радостная дура, сама в неё вбежала, ослеплённая солнцем и надеждой.

Я не могу стоять. Не могу дышать рядом с ним. Инстинкт кричит одно: БЕГИ.

Я делаю резкий, неловкий шаг назад, спотыкаясь о собственную ногу. Папки съезжают, одна падает на мраморный пол с глухим шлепком. Я не нагибаюсь. Не могу. Я отрываю взгляд от его лица, от этой маски холодного торжества, и разворачиваюсь.

Я не бегу. Ноги тяжелые, как из свинца. Но я иду. Быстро, не зная куда, лишь бы подальше от этого лифта, от этого взгляда, от этого страшного понимания, что разбивает мою новую, хрупкую реальность вдребезги.

Я не слышу за спиной ничего. Ни шагов, ни оклика. Только гулкая тишина. Он не пошёл за мной. Ему и не нужно. Капкан сделан, территория помечена. Охота теперь будет вестись на его условиях. И в его владениях.

Я влетаю в первый попавшийся служебный коридор, прислоняюсь к холодной стене и закрываю глаза. Дышу ртом, коротко, прерывисто. В ушах стучит: «Her şeyi. Bul. Her şeyi. Bul».

Всё кончено. Моё солнечное забвение, моя иллюзия безопасности, мой побег — всё это было миражом. Он был здесь всё время. Нависал над этим местом, как тень. И сейчас он материализовался.

Я открываю глаза и смотрю на свои дрожащие руки. Папки для Дениз нет. Я оставила её на полу у его ног. Маленькое, жалкое свидетельство моего поражения.

Но где-то глубоко, под толщей страха и шока, шевелится что-то другое. Не паника. Ярость. Глухая, чёрная ярость. Он думает, что загнал меня в угол? Он думает, я сейчас сломаюсь и побегу, как тогда, на рассвете?