Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 20 – Татьяна Никольская

Лиза замирает. Наконец-то она видит не красивую сказку, а голые, неприглядные факты.

— Блин, — тихо говорит она. — И что теперь делать?

— Не знаю, — честно отвечаю я, снова закрывая глаза. Усталость накрывает с головой, тяжёлая, как свинцовое одеяло. — Работать. Молчать. И надеяться, что ему, наконец, надоест эта охота.

Но я знаю, что не надоест. Я видела этот взгляд. В нём не было любви или тоски. В нём был азарт охотника, нашедшего след. Игра только началась. А я даже не знаю правил. Всё, что у меня есть — это эта работа, которую он может разрушить одним словом. И этот стыд, который теперь стал в тысячу раз острее, потому что он публичный.

Я лежу и смотрю в потолок, а по щекам всё-таки катятся две предательские, горячие слезы. Не от страха. От бессилия. И от дикой, несправедливой злости. На него. На себя. На эту ночь, которая, как проклятие, преследует меня при свете дня.

Ланч закончился. Контракт с Брандтом подписан, Купер доволен перспективами. Цифры складываются в красивую строку прибыли. Но я не чувствую ни удовлетворения, ни триумфа. Всё, что я чувствую — это назойливый, зудящий изнутри раздрай.

Я нашёл её. Цель достигнута. Игра, которую я затеял, технически выиграна. Альберт молодец. Моя интуиция — точна. Она действительно оказалась там, в «Башне», превратившись в этакий безупречный винтик механизма под названием «высокий сервис». Я должен ликовать. Должен чувствовать холодное удовлетворение от восстановленного контроля.

Но вместо этого во мне кипит что-то другое. Горячее. Неприятное.

Её лицо. Не то, пылающее желанием с потаенным страхом в новогоднюю ночь. А то, сегодняшнее: выбеленное макияжем, с плотно сжатыми губами, с глазами, в которых промелькнул не испуг даже, а… омерзение? Презрение? И этот голос: «Извините, вы ошибаетесь». Ровный, профессиональный, отстранённый. Как будто она отмахивается от назойливой мухи. От меня.

Она испугалась. Да, сначала — да. Я видел этот ледяной ужас в её глазах в первую секунду. Но потом… потом её словно подменили. Включился режим «официантки», и за этой броней не осталось ничего человеческого. Ни тени того, что было между нами. Ни намёка на смущение, на стыд, на узнавание. Только чистое, беспримесное отторжение.

Это бесит. Бесит невыносимо. Я думал… а что, собственно, я думал? Что она упадёт мне в ноги? Расплывётся в улыбке? Нет, не это. Но я ожидал хоть какого-то признака. Смущённого взгляда, дрожи в руках, запинки в голосе. Чего-то, что подтвердило бы: да, это была она. Да, эта ночь что-то для неё значила. Пусть даже как кошмар.

А получил — ледяную стену. Она не просто отгородилась. Она отменила ту ночь. Стерла. Как дурную запись с грифельной доски. И в этом жесте было столько дерзкой, молчаливой силы, что мое собственное, грубое «мы знакомы?» теперь кажется мне пошлым и глупым. Я проиграл и этот раунд. Внешне — нет. Но по сути — да.

Я смотрю на свои пальцы, которые всего час назад сжимали её тонкое запястье. Оно было хрупким. Но сила, с которой она потом вырвалась… Она не физическая. Она другая.

— Альберт, — вызываю я его, как только возвращаюсь в кабинет.

Он появляется мгновенно. Уже знает, о чём речь. Умный малый.

— График её работы в «Башне», — говорю я, не глядя на него, уставившись в окно. — В какие дни, в какие смены. И… придумать способ. Чтобы наши пути пересекались. Естественно. Без моего прямого участия. Понимаешь?