Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 17 – Татьяна Никольская

И в этот момент, когда расстояние между нами сокращается до полуметра, он настигает меня.

Запах.

Слабый. Едва уловимый. Задушенный запахом моющего средства для стекла, дезодорантом для униформы и общим стрессом. Но он есть. Он пробивается сквозь всё это, как первая зелёная травинка сквозь асфальт. Дикий, сладкий, непокорный запах маракуйи.

Вспышка.

Она бьёт не в глаза, не в память. Она бьёт куда-то глубже. Прямо в подкорку. Это инстинктивное, животное узнавание. Это как услышать в симфоническом оркестре один-единственный, знакомый до боли звук своей собственной, забытой мелодии.

Всё внутри меня обрывается. Звуки зала глохнут. Видение сужается до её руки, держащей бутылку, до тонкой полоски кожи на запястье, где бьётся пульс. Контроль, та самая железная оболочка, в которой я существую, даёт сбой. Словно короткое замыкание.

Моя рука взлетает сама по себе. Рефлекторно. Неумолимо. Пальцы смыкаются вокруг её запястья. Хватка твёрдая, почти грубая. Я чувствую под своими пальцами её тонкие кости, тёплую кожу. И этот запах становится вдруг острее, невыносимее.

Бокал, который она держала в другой руке, звенит, ударяясь о край моего. Небольшая капля тёмно-рубинового вина падает на белую скатерть, расплываясь позорным пятном.

Я поднимаю взгляд и встречаю её глаза. В них нет ни страха, ни узнавания. Только шок, переходящий в ледяное, профессиональное непонимание. Она замирает, как дикий зверёк, почуявший капкан. И это, наконец, даёт мне её лицо. Да, это ОНО. Те самые черты, но преображённые собранностью, напряжением, макияжем, который делает её старше и строже. Тот же разрез глаз. Тот же пухлый, сейчас плотно сжатый рот.

— Мы знакомы? — срывается у меня. Голос звучит хрипло, глубже, чем я планировал. В нём нет деловой нейтральности. В нём — грубое, неотфильтрованное обвинение.

Она резко дёргает рукой, но я не отпускаю. Не сразу. Наша маленькая схватка длится всего две секунды, но в них — вся наша прошлая ночь и весь этот месяц безумной охоты. Наконец я разжимаю пальцы. Она отстраняется, как от огня, её лицо белеет под слоем тонального крема. В её глазах мелькает что-то похожее на панику, но она тут же гасит его, натягивая маску безупречного служащего.

— Извините, вы ошибаетесь, — говорит она. Голос ровный, но в нём слышится лёгкая дрожь, которую не может скрыть даже идеальная выучка. — Ваше вино.

Она больше не смотрит на меня. Быстрыми, точными движениями доливает вино в бокал, ставит бутылку на столик, кивает мне и моим ошарашенным партнёрам и отступает. Её спина снова идеально пряма, походка бесшумна. Но я вижу, как напряжены её плечи.

Купер и Брандт переглядываются. За столом повисла неловкая пауза, которую я должен заполнить.

— Простите, джентльмены, — говорю я, делая глоток вина. Вкус не чувствую. — Показалось. Удивительно похожая… знакомая.

Мы возвращаемся к разговору, но я уже не здесь. Всё моё внимание приковано к залу. Я вижу, как она исчезает в служебной двери. Вижу, как через пять минут её сменяет тот самый юноша-официант. Она не вернётся к нашему столику. Это ясно.

Ирония ситуации бьёт меня, как пощёчина. Я нашёл её. Всё так, как задумал. Она здесь. Но сценарий пошёл наперекосяк с первой же реплики. Она не испугалась и не заиграла. Она отвергла. Публично. И этот её холодный, профессиональный отпор, этот взгляд, полный не узнавания, а отторжения… это не вписывается в мою картину мира. Это снова выбивает почву из-под ног.